• Главная

Вернуться на страницу ежегодника                                                                                                  Следующая статья                                               

II. РЕВОЛЮЦИИ В ЭВОЛЮЦИОННОМ АСПЕКТЕ

Революционная концепция исторического развития (ранняя древность)[*] (Скачать pdf)

Борис Михайлович Кондорский, Независимый исследователь

В статье предложена революционная концепция исторического развития. Истоком каждого основного этапа исторического развития являлись революции: неолитические, архаические, феодальные, революции Нового времени. Именно революции формировали потенциал дальнейшего развития. Каждый этап характеризовался определенным типом социального сознания и социального пространства. Рассмотрены особенности первого этапа исторического развития – ранней древности, в основе которой лежала неолитическая революция. Главным источником управляющей силы в это время были боги, а правители выполняли роль транслятора этой силы. Сделана попытка привести в систему социальные институты, которые были характерны для этого периода, такие как реципрокация, редистрибуция, вождество, мужской союз. Для ранней древности было характерно раннее государство, которое играло роль внешней оболочки вождества. Введено понятие ойкумены как системного единства – социального и географического. Все технологические достижения неолита, появившиеся в Передней Азии, затем распространялись по территории Евроазиатской ойкумены вплоть до Китая. Дана характеристика специфики проявления основных структур и институтов ранней древности, помимо Передней Азии, в Египте, Греции, Китае, Тропической Африке, Америке.

Ключевые слова: революция, ранняя древность, реципрокация, редистрибуция, мужской союз, вождество, раннее государство.

Введение

Использование сравнительного метода в исторических исследованиях
(в широком смысле этого слова), в отличие от биологических, больше исключение, чем правило. Медиевист редко использует материал периода древности для понимания событий и явлений Средних веков. В свою очередь, специалисты по истории Древней Греции не так часто обращаются к событиям по аналогичному периоду соседнего Рима или Ближнего Востока, не говоря уже об Индии или – тем более – Китае. И наоборот.

Здесь полезно использовать категорию «архетип» в том понимании, в котором она используется в биологии. Каждый этап биологической эволюции характеризовался определенным архетипом организации, проявляющимся в определенной совокупности таксонов. Например, несмотря на внешние различия, кит и тигр имеют абсолютно один и тот же архетип маммальной организации, характеризующийся определенной совокупностью структур и признаков.

Основной задачей сравнительно-исторических исследований являются поиск под внешне различными социальными структурами в пределах отдельных регионов того, что их объединяет на определенном этапе исторического развития, выделение тех явлений, которые составляют основу данного архетипа. Отсюда следует, что основная задача историка – правильно определить положение того или иного социально-политического об-
разования или явления в рамках основных этапов исторического развития.

Переход от одного этапа исторического развития к другому всегда происходил революционным путем. В процессе исторического развития можно выделить следующие революции (точнее, эпохи революций) и соответствующие им этапы: неолитические, архаические, феодальные, революции Нового времени. Именно революции формируют потенциал последующего развития. Они сопровождаются качественными изменениями во всех сферах. Революция в первую очередь происходит «в голове»: один тип сознания сменяется другим. На смену старому архетипу социальной организации приходит принципиально новый. Архетип данного исторического этапа есть архетип сознания.

Формирование нового архетипа в процессе революций следует рассматривать как систему потенций, которые могут получить развитие, а мо-гут и не получить – в зависимости от конкретных исторических условий. Внешние проявления этих потенций архетипа в различных регионах могут существенно различаться.

Для каждого этапа исторического развития характерен определенный тип социального пространства. Именно элита отвечает за формирование и поддержание структуры этого пространства. Основной целью всех революций было устранение носителей «старого сознания». Соответственно, чем больше уровень преемственности с предыдущим периодом, тем более низкий потенциал последующего развития мы имеем.

Неолитический этап исторического развития включал неолит, энеолит и бронзовый век. Наиболее характерными цивилизациями этого периода были месопотамская и древнеегипетская. Переходы между ранним и поздним неолитом, энеолитом и бронзовым веком не носили революционного характера. Все время сохранялся один и тот же архетип, сформированный еще в эпоху неолитической революции. Изменения касались в основном формы, а не содержания.

На данном этапе отсутствие личности в современном понимании (Мосс 1996: 8) способствовало формированию системы, в рамках которой источником управляющей силы являлись божества. Правитель выступал
в качестве своеобразного транслятора, распределяя затем эту силу среди своих вельмож и чиновников (Кондорский 2013: 17). Только ее наличие позволяло принимать решения, осуществлять управление.

После архаических революций, которые имели место не только в Греции и Италии, но и на Ближнем Востоке, в Северной Индии и даже Китае, появляются социумы поздней древности, в основе которых лежали структуры полисного типа (Там же: 17, 21). В процессе архаической революции в Древней Греции в VIII–VI вв. до н. э. произошел исторический переворот, который коснулся всех сфер человеческой деятельности (Фролов 1988: 197). Это изменения в технологиях, связанные с принципиально новыми методами обработки железа, производства керамических изделий, строительства общественных зданий. Это развитие торговли, мореплавания, судостроения, которые практически полностью отсутствовали в предыдущий гомеровский период. Абсолютно то же самое происходило в это время в Китае в период Западной Чжоу.

Здесь революционные изменения в социальном сознании в первую очередь были связаны с принципиальными изменениями отношений с богами. Народ уже заключает с богами договор, на основании которого получает управляющую силу в собственное пользование (Кондорский 2017г: 145). Римская община каждый год делегировала управляющий империй консулам и претору. В Китае договор получил форму «мандата Неба» (Васильев 1995: 126–127).

На первом этапе мы наблюдаем синкретическое единство всех составляющих социального пространства при доминировании хозяйственного аспекта (не путать с собственно экономическим). В Древнем Египте государство воспринималось как Дом, а фараон – как его хозяин (Перепелкин 2000: 94–95). После архаических революций Дом свертывается
до ойкоса в Греции и фамилии в Риме. Отеческая власть (patria potestas) главы семьи (pater familias) в Риме имела тот же архетип, что и власть фараона.

Однако политическое и социальное пока еще находились в синкретическом единстве. Качества политика оценивались на основе этических и моральных критериев (Утченко 1977: 65). Выделение политического в период гражданских войн и Империи носило отчужденный характер. Император как реальный источник политической воли воспринимался в качестве олицетворения римского народа.

Полное отделение военно-политического происходит уже во время феодальных революций, в первую очередь в Западной Европе. Отделенное, в отличие от отчужденного, имеет потенциал дальнейшего развития. Здесь наблюдалась наименьшая преемственность с предыдущим периодом. Общины, не имевшие уже ни варварского (племенного), ни латинского сознания, заключили общественный договор с корпорацией феодалов и передали ей свою «власть-собственность» (Кондорский 2017г: 147). Здесь имеется в виду органическое единство обеих категорий (Васильев 1982).

В дальнейшем, в процессе формирования национального государства, политическая власть отдельных феодалов концентрируется в особе короля. Появляется институт абсолютной монархии. Собственность остается у феодалов, которые в Новое время трансформируются в дворян.

В Древней Руси не было феодализма как системы. Имели место процессы феодализации, когда появляются внешние признаки, характерные для феодальной формации (Кондорский 2017г: 156). Похожая картина наблюдалась в Западной Европе в период Меровингов и ранних Каролингов.

Феодальная революция имела место во второй половине XIII в., уже в рамках формирующегося Московского государства, и послужила основой его дальнейшего развития. Примерно на 300–400 лет позже, чем в Западной Европе (Он же 2019: 126).

Установление Литвой контроля над территориями Малой и Белой Руси в XIV в. обусловило здесь крайне низкий уровень феодальной революции. Имела место более чем заметная преемственность с предыдущим периодом. Восточнославянские земли до конца XVI в. находились на «общинной» стадии развития и имели массу архаических пережитков с учетом наследия, полученного от Киевской Руси (Дворниченко 1995: 298–302). В дальнейшем это обусловило весьма специфический характер развития данных регионов.

Революции на всех этапах исторического развития (начиная с неолитической и заканчивая революциями Нового времени) имели единую основу, единый архетип. Здесь революции нужно понимать и воспринимать в виде революционного периода.

Например, все революции Нового времени следует рассматривать лишь как внешнее проявление внутренних процессов в рамках революционных периодов в отдельно взятых странах. Каждый революционный период представлял собой систему, имеющую свои законы (Кондорский 2017б: 669; 2017в: 74). При этом сроки начала революционного периода
и характер его протекания определялись уровнем уже феодальных революций (Кондорский 2016: 158–159).

Во Франции революционный период закончился учреждением Третьей республики. В большинстве европейских стран он начался в середине XIX в. и закончился после Второй мировой войны. В России и других основных странах третьего мира революционный период ограничился рамками XX в.

Феодальный революционный период в России начался во второй половине XIII в. репрессиями со стороны Александра Невского и его сына по отношению к городским общинам Северо-Восточной Руси с помощью татар и закончился присоединением Новгорода и Пскова, последних реликтов Древней Руси, к молодому Московскому государству.

Именно в революционный период происходят процессы реорганизации, в результате которых появляются структуры, качественно отличающиеся от предыдущих (Claessen, van de Velde 1987; Claessen, Oosten 1996). Согласно нашей концепции, речь идет о смене одного архетипа организации другим.

Магистральный путь исторического развития носил характер своеобразных витков. Цивилизации поздней древности формировались на совершенно иной основе и не имели ничего общего с предыдущим периодом. То же самое характерно для феодального периода, особенно в Западной Европе. Заметная преемственность в Византии и Китае способствовала тому, что эти политические образования вскоре перешли в инерционный режим социального развития.

В экологических системах фундаментальным условием нормального протекания круговорота веществ является редукция произведенной биомассы. Именно этот «блок» выполняет управляющие функции.

В рамках социального пространства ранней древности мы имеем уже социальный круговорот. Появление избыточного продукта (не путать с при-бавочным как экономической категорией) вызвало необходимость его утилизации. Формой утилизации явилось так называемое вождество (более подробно см.: Крадин 1995). То есть вождество появляется там, где есть избыточный продукт. Основным результатом утилизации являлись различного рода культовые сооружения и все те мероприятия, которые были связаны с их функционированием: например, храмы, дворцы, те же пирамиды в Египте или Мезоамерике. У майя были случаи, когда пост-
роенные грандиозные объекты потом сразу же разрушались (Березкин 1991: 99).

В период поздней древности имела место уже утилизация свободного времени на основе появившегося классического рабства. В ранней древности этой категории не существовало. В классической Греции средством утилизации были храмы, агора, театры, гимнасии, общественные бани.

Каждому историческому этапу соответствует свой тип государства. То есть можно говорить о государстве первого этапа исторического развития, которое обычно называют ранним государством. Для него были характерны отдельные внешние признаки собственно государства, но отсутствовал заметный потенциал развития. Основные государства ранней древности, как правило, находились в состоянии перманентного кризиса. Все государства ранней древности не имели продолжения в период поздней древности (после эпохи архаических революций) – за небольшим исключением в режиме инерционного периода.

Тип государства поздней древности принципиально отличался от такового в предыдущий период. Его основу составляли полисные структуры не только в Греции и Италии, но и на Ближнем Востоке, в Северной Индии и даже Китае (Кондорский 2013). Основателями во всех случаях были пастушеские племена, которые не имели ничего общего с цивилизациями ранней древности.

В свою очередь, в рамках феодальной формации государственность имела свою специфику. Что касается государственных образований, пред-шествовавших феодальным революциям, то их лучше называть раннефеодальными. Не надо быть специалистом, чтобы видеть кардинальные различия Киевской Руси и соседней Византии.

В основе государства, помимо прочего, лежит контроль личностного потенциала. Каждому историческому этапу соответствовал свой тип личности. Можно сказать, что каков тип личности, таков и тип государства.

В собственно феодальный период корпорация феодалов достаточно эффективно держала под контролем личностный потенциал крестьян, а короли всяческими способами пытались это сделать с личностным потенциалом уже самих феодалов. Впоследствии, в эпоху Возрождения, когда появляются города, состоящие из потенциально автономных личностей, возникает опасность разрушения всей европейской социально-политической системы. Личностями начинают осознавать себя даже крестьяне. Достаточно вспомнить Крестьянскую войну в Германии. Все это способствует появлению собственно государства – «etat», «staat» Нового времени, основной функцией которого является контроль личностного потенциала на основе жестких законов. Тогда же появляется классическая инквизиция.

Когда дискуссия идет об основных принципах государственности, сначала желательно проводить сравнительный анализ внутри определенного этапа исторического развития, а потом уже между ними. Учитывать магистральный путь исторического развития и боковые, специализированные ветви. Нужно всегда помнить, что в рамках социальной эволюции мы имеем различные линии, различные пути развития (Классен 2000: 15; Hallpike 1986).

Неолитическая революция

В научной литературе причинами неолитической революции обычно называют природно-климатические изменения, хищническую охоту, рост народонаселения (Бадер 1989: 263; Мерперт 1984: 54–56; Шнирельман 1989: 18). И это при том, что присваивающее хозяйство было достаточно продуктивным. Бушмены добыванию пищи посвящают не более трех дней в неделю (Кабо 1986: 129). К тому же переход к производящему хозяйству не вызвал заметного улучшения жизни (Бадер 1989: 253).

Люди с присваивающим типом хозяйства входили в состав природных экосистем и должны были подчиняться законам этой системы. В частности, просматривается определяющая зависимость от природных условий. В разные сезоны (сухого или влажного характера) могли меняться хозяйственная деятельность, места расселения, тип жилища и характер пищи. Способность территории обеспечить пищей определенное число людей детерминирует и величину общины (Кабо 1986: 55, 142).

Что касается вышеуказанных причин, то факторы одной формы движения материи не могут быть причиной процессов в рамках другой формы движения материи. Несоциальные факторы не могут являться причиной социальных процессов и явлений (Кондорский 2014а: 467). Соответственно, природные факторы не могут быть причиной гибели тех или иных цивилизаций, только факторами (Буровский 2018: 235–26).

В 11–9-м тыс. до н. э. в Леванте появляются натуфийцы. Будучи типичными охотниками и собирателями, жили они уже в стационарных поселках и имели ямы для хранения припасов семян однолетних трав, густые скопления которых были характерны для Сиро-Палестинского региона (Бадер 1989: 254; Лисицина 1984: 68; Шнирельман 1989: 37).

Начиная с 9-го тыс. до н. э. происходит стремительное развитие техники сооружения домов и зданий для общинных церемоний. В это время Иерихон уже окружала стена, которая защищала поселок от наводнений (Шнирельман 1989: 43–44).

Переход к неолиту в Сиро-Палестинском регионе ознаменовался появлением важных технических новшеств, связанных с домостроительством и использованием дерева. Появляются многочисленные орудия, необходимые для строительства: топоры, тесла, долота, клинья, которые мало в чем изменились до нашего времени. Все дома обмазывались известью, для изготовления которой нужны довольно высокие температуры. Люди того времени постоянно экспериментировали с воздействием огня на различные виды сырья (Там же: 54). Следует отметить, что освоение технологий высоких температур в процессе изготовления извести – прямой путь к металлургии.

Мы считаем, что основные революционные изменения были связаны не столько с процессом выращивания культурных злаков и появлением одомашненного скота, сколько с появлением Дома (в широком смысле этого слова). Революционные изменения происходят в первую очередь
в сознании. В процессе неолитической эволюции вместо природной экосистемы Миром человека становится жилище – Дом. Появляется «сознание Дома». В частности, переход к прямоугольным домам – одно из свидетельств растущей независимости человека от природы (Антонова 1984: 77). В последующем город и государство уже воспринимаются как Дом.

Вероятнее всего, в Леванте революционный период, когда произошли кардинальные изменения в сознании вышеуказанного характера, занял всего лишь несколько столетий.

Опять же, главное не появление различных орудий труда, главное – освоение технологий их изготовления и появление в сознании определенных фундаментальных идей: строительства домов, а не жилищ, выращивания, а не собирания злаковых культур, появления идей высоких температур, вращения, стандартизации. В плане технологий в период неолитической революции произошла своеобразная цепная реакция. Здесь мы имеем не только социальную, но и технологическую революцию, сопровождаемую вовлечением в хозяйственный оборот принципиально новых ресурсов (Гринин 2013: 104).

Вторым центром самостоятельного производящего хозяйства стали горы Загроса. Для 9–8-го тыс. до н. э. здесь характерно широкое распространение стационарных поселков. Наблюдалось большое разнообразие орудий, глиняной посуды. Земледелие появляется в Загросе в 8-м тыс. до н. э. В этот же период происходит доместикация коз и овец. Очень принципиальный момент. Практически сходит на нет изготовление микролитических орудий (Шнирельман 1989: 50–51). Как уже говорилось выше, во время революций происходит устранение старого сознания и всего того, что с ним связано.

Усложняется социальная организации. Имеет место постоянный обмен информацией и культурными достижениями. В 7-м тыс. до н. э. уже видны признаки общественной дифференциации. Появляются культ предков и статусные предметы в могилах (Там же: 55, 62, 71).

Формирование базисного неолитического комплекса в Передней Азии способствовало дальнейшему его распространению по территории Евразии. В 6–4-м тыс. до н. э. – на территорию Закавказья, Ирана, Средней Азии, Афганистана (Там же: 98).

Докерамический неолит в Греции появляется на рубеже 7–6-го тыс.
до н. э. Хозяйственный комплекс был привнесен в Грецию извне, с Востока. Пришельцы резко отличались от местного мезолитического населения. Затем началось их распространение на север Балкан (Кольцов 1984: 73–75).

В Северной Югославии, Венгрии и Румынии в неолитической каменной технике 5-го тыс. до н. э. сохранились местные мезолитические традиции. В хозяйстве оставалась высокой роль охоты и рыболовства. В Юж-
ной Франции неолит появляется только в 4-м тыс. до н. э. В Италии и мезолит, и неолит существовали параллельно. На Севере Европы произошло смешение мезолитических и неолитических орудий, которые совместно использовались в течение длительного периода (Шнирельман 1989: 167, 173). То есть, в отличие от Ближнего Востока, здесь наблюдается заметная преемственность с периодом мезолита.

То же самое было характерно и для Индии. Жилища из камня в Северо-Западной Индии появляются уже в районе 5-го тыс. до н. э. Однако население пользовалось мезолитическими орудиями и занималось в основном охотой. Здесь просматривается влияние цивилизаций Ближнего Востока. В конце 3-го тыс. до н. э. появляются керамика и медные наконечники. Однако микролиты по-прежнему широко использовались (Бонгард-Левин, Ильин 1985: 72, 86).

В Мезоамерике процесс формирования классического земледелия затянулся почти на 5 тыс. лет, с 7000 до 2000 лет до н. э. (Гуляев 1984: 89).

Социальное сознание

Мифологическое сознание – это мышление предметно-чувственное, характеризующееся слабым развитием абстрактных понятий. Древний человек Ближнего Востока все силы воспринимал как личностные. В основе причины лежала чья-то целенаправленная воля. Причина воспринималась как некая личностная сущность. В общественном сознании царило единомыслие. Человек мифологического мышления уверенно чувствовал себя
в знакомой среде, поэтому дом и все, что его окружало, мало менялись в течение тысячелетий (Вейнберг 1986: 47–50; Кочакова 1983: 6).

Можно принять тезис, что причиной возникновения мифологического мировоззрения явилась неспособность первобытного человека выделить себя из окружающей природной среды (Байдаров 2015: 119), хотя это требует дальнейшего осмысления.

Когда некоторые исследователи говорят о фантастических представлениях человека о явлениях природы и общественных процессах (Антонова 1984: 24; Дандамаев 1989: 6), это не совсем корректно. Термин «фантастический» можно использовать только для современного периода. В данный период все, что касалось мифологии, для человека было абсолютной истиной, не вызывающей никакого сомнения. То, что люди делают по своему разумению без обращения к мифологической модели, относится к сфере мирского, а это деятельность пустая, иллюзорная (Элиаде 1994: 64).

У естественных народов индивид утрачивает свою личность (Мосс 1996: 8). Здесь правильнее говорить об отсутствии личности как таковой. В древневосточной словесности нет ни одной индивидуальности (Вейнберг 1986: 97). В ранней древности человек не ощущал себя личностью как источником воли и воспринимал богов как хозяев мира, в котором он живет, от воли которых зависит абсолютно все. То есть боги выступали
в роли своеобразной элиты.

Отсутствие личности наблюдалось и у гомеровских греков. Источниками воли были боги, которые во всем, во всех поступках вели героев «Илиады» (Ярхо 1963).

Ограниченные возможности проявления свободы человеческой воли в Древнем Египте определяли свойственное древним египтянам восприятие мира и собственной жизни как чего-то стабильного, не подверженного изменениям и воспроизводящегося из поколения в поколение. Только боги были творцами истории (Вейнберг 1993: 245–246). Египетский фараон выступал в качестве посредника между богами и людьми (Франкфорт
и др. 2001: 84).

Бог создает для людей владыку. Бог – космический источник царской власти. Отец фараона – бог Солнца Ра. Царь выступает в качестве медиатора отношений людей и богов (Немировский 2009: 49). Царь в Месопотамии как ставленник богов, который отвечает перед богами за благополучие людей (Он же 2005: 101–103). В Месопотамии, в отличие от Египта, правитель лишь слуга богов. В Египте фараон все же имел божественное тело, был своеобразным богочеловеком (Зубов, Павлова 1995: 53).

В Месопотамии часто царю приписывается вызывающее ужас свечение (Оппенхейм 1990: 78). У майя царя считали наижарчайшим владыкой (Беляев, Пакин 2009: 128). Все это говорит о связи с солнечными божествами.

По существу везде сакральный правитель воспринимался как проводник, транслятор божественной силы и блага. Без этого было невозможно никакое управление, никакое благополучие народа. Верховный бог Ану отдает приказы устами царя (Франкфорт и др. 2001: 83). Боги предоставляли силу в пользование правителя (Немировский 2009: 54). Правитель был единственным посредником между двумя мирами (Довгялло 1968: 146). Если эта связь прерывалась, наступала анархия.

В Месопотамии исходящая от богов сила называлась шимту (Немировский 2005: 103). В Шумере мы имеем категорию МЕ как средство проявления жизненной силы (Емельянов 2001: 108). МЕ люди того времени воспринимали как право на власть, как внутреннюю энергию, силу (Он же 2009: 173).

Отсутствовало сознание вычлененности человека как личности. Это был весьма длительный процесс, который привел к определенным изменениям в сознании и появлению со временем восприятия человека как самостоятельной единицы. В царе Саргоне восхваляли его физические достоинства. В словесном портрете царя Дария I главное место занимает психико-этический образ его жизни, его нрав, желания (Вейнберг 1986: 93–97).

Социальное пространство

Для понимания характера и специфики социального пространства нужно рассмотреть ряд аспектов, характерных для неолитического периода. Следует отметить, что в период ранней древности социальное сознание человека было как бы «погружено» в социальное пространство и неотделимо от него. Поэтому все, о чем пойдет речь ниже, в полной мере может характеризовать специфику сознания человека того исторического периода.

Специфика восприятия пространства-времени культурой Ближнего Востока кардинально отличалась от классической греческой. Мифологическому мышлению пространство представлялось не в виде признакового континуума, а как совокупность отдельных объектов, имело «лоскутный» характер. Пространство должно обладать предметным наполнением. Если предметов нет, нет и пространства (Вейнберг 1986: 59–60).

Мир вещей был неотделим от мира людей. Имела место зависимость между статусом человека и количеством вещей, его окружающих, слитность и нерасчлененность человека и вещи (Там же: 75–76). Человека
и его имущество связывали глубокие личностные отношения. Имущество является своеобразным продолжением человека за пределами тела (Кочакова 1983: 49). Человек являлся органической частью предметного пространства именно посредством предметов. Престижные вещи определяли престижность его положения в обществе (Там же: 7). Вещи как часть человека наделялись жизнью (Антонова 1984: 27).

Слитное восприятие человека и вещи предполагает, что при обмене дарами часть сущности человека переходит к другому человеку. У индейцев только отказавшийся от богатства человек считался богатым и мог занимать руководящие должности. Обязательная раздача богатств и принятие даров воспринимались как должное, обязательное (Аверкиева 1961: 35).

Дарообмен обычно происходил на межобщинных празднествах. Всякая личная собственность обладает духовной властью. Подарок обязывает, через него человек приобретает магическую власть над получателем.
В результате дарения образуется духовная связь. Пища, женщины, имущество, земля, труд, услуги, ранги составляют предмет передачи и возмещения (Мосс 1996).

Главное, что принятие дара означало признание своей зависимости (Кочакова 1995: 160). Важнейшим условием существования социального пространства является общение людей. Однако простое общение ни к чему не обязывает. Только дарообмен обуславливал долговременные обязательственные отношения между людьми.

Однородное вначале социальное пространство затем начинает структурироваться. Это относится и к пространствам, имеющим физическую, геологическую, биологическую основу. Основной структурной ячейкой социального пространства становится дом.

Как уже говорилось выше, по нашему мнению, важнейшим моментом неолитической революции явилось появление «сознания Дома», сознание элементарного социального Мира. Дом (именно дом, а не просто жилище) воспринимался как нечто сакральное. Прохождение через порог сопровождалось множеством обрядов. Именно на пороге делаются жертвоприношения божествам-хранителям (Элиаде 1994: 17).

Уже тогда в сознании архаического человека появляется понимание «дома» как части не только внешнего, но и внутреннего мира. Здесь Дом нужно рассматривать как модель отграниченного пространства. Однако замыкание человека, семьи в рамках своего дома, своего домохозяйства отнюдь не способствовало формированию и поддержанию социального пространства. Следует обратить внимание, что социальное пространство является в своей основе функциональной, динамичной системой.

Еще в период собирательства появляются хранилища зерна (Шнирельман 1989: 37). Зерно, помимо источника физиологического существования человека, становится первичным источником такого социального понятия, как «благо». Мы считаем, что в научных исследованиях анализу этого понятия пока не уделяется должного внимания, хотя его следует отнести к самым фундаментальным социальным категориям. Боги как источники блага появляются позже. В период раннего неолита именно человек, а не сверхъестественные существа, наиболее естественный объект антропоморфных изображений (Антонова 1977: 81).

Централизованно хранящееся зерно нужно распределить среди членов общины. Отсюда начинается процесс социальной дифференциации. Следует обратить внимание, что распределение добычи в охотничьих сообществах не имеет длительных социальных последствий.

В распределении продуктов питания начинает доминировать социальный аспект. Появляется институт редистрибуции (Sahlins 1972), которая носит централизованный характер (Polanyi 1968: 253). Любая редистрибуция – любыми вещами, людьми, землей – есть распределение «блага» (в широком смысле этого слова). Если дарообмен (реципрокация) способствует формированию горизонтальных связей, то редистрибуция – уже вертикальных социальных связей.

Еще у ранних земледельцев коллективная трапеза была одним из главных обрядовых действий. Пища воспринималась как главное условие жизни. Ее раздел – как способ установления тесного союза, чреватого обоюдными обязательствами. То есть имеет место объединение на основе раздела (Антонова 1995: 21).

Здесь мы имеем элементы и реципрокации, и редистрибуции. Если человек ест сам, это чисто физиологический акт. Но в случае коллективной трапезы потребление пищи имеет уже далекоидущие социальные последствия. Обращает на себя внимание тот факт, что объединительный и разделительный аспекты находятся в синкретическом единстве.

Фундаментальной основой социального пространства является, как уже говорилось выше, утилизация избыточного продукта. Здесь надо иметь в виду, что в период ранней древности на равных взаимодействуют биологическая (физиологическая) и социальная составляющие. В первом случае мы имеем жизнеобеспечивающий продукт (Семенов 1966: 22) и его распределение, во втором – избыточный продукт и его редистрибуцию. Именно избыточный продукт является основой внешнего управления.

Более чем важной вехой в развитии человечества было формирование сознания, что именно боги являются источником блага. Непосредственным фактором этого стало появление избыточного продукта. Не надо забывать, что в Двуречье урожаи достигали сам-50 (Блаватский 1967: 45). Базовое социальное сознание воспринимало только жизнеобеспечивающий продукт. Для архаического сознания появление избыточного продукта было чем-то вроде чуда, которое выходило за пределы традиционного сознания того времени и требовало соответствующего объяснения. Не исключено, что в основе появления богов в период раннего неолита лежал избыточный продукт.

Если поначалу наличие избыточного продукта определялось природными условиями, то в дальнейшем – уже социальными факторами. Китайский крестьянин, имевший не совсем благоприятные возможности для производства избыточного продукта, его регулярно производил. Ранние же земледельцы Тропической Африки, имевшие лучшие возможности для этого, тем не менее его нередко не производили или производили в ограниченных объемах (Коротаев 1991: 143).

Еще в ранний период истории Двуречья глава совета старейшин общины назывался «главой колышка», который использовался для разметки участков земли. Глава совета был ответственным за общественное хранилище зерна в помещении храма (Антонова 1998: 122).

Ресурсной базой существования людей в этот период становятся хранилища зерна. Т-образные зернохранилища самарской культуры напоминают позднейшие шумерские храмы. Власть концентрируется у жречества и храмов (Ковалев 2002: 46). Именно храмы как хранилища продуктов становятся материальной основой власти, ее источником. Именно храмы формируют сакральную основу мифологического пространства.

Храмам в их классическом исполнении предшествовали церемониальные центры, которые появились на Ближнем Востоке уже в 6–4-м тыс. до н. э. В них хранились продукты для потребления во время ритуальных церемоний. Для социальных контактов люди должны были регулярно собираться в церемониальных центрах (Березкин 1997: 9–15). Именно посредством культового центра происходило овладение территорией, ее освящение (сакрализация), своеобразная космизация (Элиаде 1994: 28).
В пределах своего Мира человек находится под защитой и покровительством местного божества. За его пределами господствует Хаос. Не-
возможно жить в Хаосе вследствие утраты связи с божествами (Элиаде 1994: 29).

Уже в 5-м тыс. до н. э. появляются монументальные храмы как центры поселений (Чипирова 1988: 4). Города Южной Месопотамии возникли из общин-поселений, оформившихся вокруг храма. Храмы в этот период были и культовыми, и административными, и хозяйственными центрами. Все это говорит о том, что все три функции находились в синкретическом единстве. Производимые продукты централизованно собирались, хранились, а затем распределялись между членами общины (Козырева 2011: 18). Тот, кто этим занимался, доминировал в социуме. В период ранней древности базой социального возвышения служит не собственность,
а право редистрибуции (Васильев 1983: 21).

Создание храмов предшествовало созданию городов (Бондарь 2008: 86). Города образовывались путем сселения жителей в центр общих культов (Емельянов 2001: 61).

Отличительной чертой ранней древности был «центричный» аспект сознания. Каждый город располагался в центре мира. Центр – нечто в высшей степени сакральное. Древо жизни находится в центре (Элиаде 1998: 28–32).

Однако город «как центр мира» мог существовать, но не развиваться. Именно межполитийные сети храмовых общин Месопотамии в 3-м тыс. до н. э. (межсоциумное пространство) обеспечивали обмен информацией и технологический прогресс (Бондаренко и др. 2010: 130).

Как уже говорилось выше, для сознания ранней древности было характерно восприятие священного правителя как транслятора божественной силы и благодати. Здесь следует опять обратить внимание на синкретический характер обоих понятий. Благо – большие урожаи, высокий приплод скота, успешные войны – было неотделимо от организаторских и управленческих способностей правителя, в основе которых лежала та управленческая сила, энергия, которую он получал от богов и затем распределял среди своих подчиненных.

Полученную от богов «управленческую силу» правитель должен был распределить среди своего административного персонала и чиновников на местах. То есть здесь речь идет о распределении власти между центром и периферией, своеобразной редистрибуции власти (Гринин 2006: 131–132).

Власть находилась в синкретическом единстве с социальным пространством и еще не была автономным феноменом. То же самое относится к собственности. Только в конце ранней древности происходит ее отчуждение (именно отчуждение, а не отделение). Поэтому в основе власти в данный период лежат институты, характерные для социального пространства в этот период: реципрокации, редистрибуции, потлач священного царя.

В Передней Азии, в зоне наиболее прогрессивного развития в неолитический период, институт священного царя был не столь выражен, как
в периферийных регионах. Мы считаем, что основным транслятором божественной энергии был сам город и храмово-дворцовый комплекс, расположенный в его центре (Долгий, Левинсон 1971).

Архаический город характеризовался атрибутами, связанными с символикой центра и середины, и выступал как модель времени творения, как комплекс медиаторов, как модель космоса. Происходит окультуривание, очеловечивание пространства как момент доместикации мира, вначале хаотического, затем, в процессе строительства города, превращающегося в упорядоченный и подвластный человеку (Васильев 1998: 87–89).

Город можно представить в качестве контейнера и транслятора культурной информации. Город является моделью мифологического Космоса, который противостоит Хаосу. Хаос окружает город, начинается за его стенами. Стена как граница двух миров. Храмово-дворцовый комплекс выступает как апогей сакральности, организующий городское пространство вокруг себя (Там же: 100–101). Являясь транслятором сакрального, город создает внутри себя защитное поле. Город в сознании древних воспринимался как субъект, преобразующий окружающую среду (Бондарь 2008: 132).

«Сакральный» обычно выступает в качестве синонима слова «священный». Однако sacer следует понимать как нечто требующее ритуальных запретов, окруженное ими. Сакральность – это сила, присущая богам и обладающая непредсказуемостью и мощью. Прямой контакт с этой силой может привести к не совсем положительным последствиям. Нужно иметь в виду, что значение sacer – не только «священный», но и «проклятый». Поэтому все субъекты и объекты, связанные с этой силой, нужно окружать множеством ритуальных запретов, которые и задают понятие сакрального (Андреева и др. 2005: 5–6).

В основе возникновения понятия сакральной силы лежат природные явления типа потопа, наводнения, которые архаический человек в конечном итоге смог обуздать, усмирить. Этимология сакрального восходит к праиндоевропейскому saq – «ограждать», «защищать».

В Тропической Африке, Америке, Океании четко прослеживалась тенденция усиления различного рода запретов и табу в отношении священного вождя, что в итоге делало его символической фигурой. На Ближнем Востоке организованное правителями строительство городов, храмов, дворцов, обладание престижными вещами, соответствующий образ жизни делали их частью личности правителя, приближали его к богам. Набопаласар II соорудил сверхмощную стену вокруг Вавилона, чтобы показать богам свое могущество. Здесь стена представлена как вещь, как часть сущности царя (Вейнберг 1986: 82).

Базовая основа социального пространства – это общение между людьми. Причем не просто представителями конкретных общин с соответствующим типом сознания, а отдельными индивидуумами. Исключительно важную роль в этом играли различного рода ритуальные действия, жертвоприношения, праздники, сопровождаемые пиршествами. С одной стороны, они обеспечивали связь с богами, а с другой – способствовали обмену информацией. Ритуал способствует общению и имеет цель избежать борьбы внутри социума (Евзлин 1993: 204).

Существование богов зависит от жертвоприношений (Там же: 127). Отсутствие подобающих жертвоприношений может привести к ослаблению богов как источников блага и управляющей силы.

Каждый обряд следует божественному образцу, архетипу. Так делали боги, так делают люди. Тот, кто воспроизводит действие-архетип, переносится в мифологическое время, где оно впервые случилось. Праздник означает уничтожение истекшего времени и восстановление первичного хаоса, а затем повторение космогонического акта (Элиаде 1998: 58–59, 92). Именно обряд, ритуал, оживляя мифологическое прошлое, сообщает подлинное бытие событиям человеческой жизни (Антонова 1984: 190). Все общественные мероприятия сопровождались жертвенными трапезами (Бондарь 2008: 181). Ритуальный характер носили сельскохозяйственные работы (Элиаде 1994: 64) и ремесленная деятельность (Антонова 1984: 189).

Совершение ритуала жрецами принципиально не отличалось от реальной производственной (хозяйственной) деятельности. В свою очередь, производство носило ритуальный, сакральный характер. Обрядностью были охвачены все формы трудовой деятельности (Иорданский 1982: 165).

В период ранней древности социальное пространство имело циклический характер. Регулярно во время праздника Нового года происходило возрождение царя как условие плодородия страны и благополучия его населения (Вейнберг 1986: 57), воспроизводство его власти (Довгялло 1980: 89). Праздник Нового года определял судьбу царя, народа, страны (Вейнберг 1993: 216).

В рамках социального пространства должен поддерживаться порядок. Со временем эту функцию берет на себя собственно государство. Однако в период ранней древности порядок воспринимался как нечто естественное, не требующее какого-либо внешнего воздействия. Алтари богов приведены в порядок, в очаге возгорелись дрова, овца вошла в стойло, мать заботится о своем ребенке, боги заботятся о царе (Евзлин 1993: 108).

Биллуда в Шумере – это господство, порядок, установленный богом на его территории. Он включает храмовые ритуалы, жертвоприношения. Каждая вещь имеет свое место (Емельянов 2001: 109). Боги отвечали за порядок в стране. Господство богов являлось условием порядка. Человек мог существовать только в системе определенного порядка (Довгялло 1980: 62).

В Египте базовым понятием, обеспечивающим порядок в обществе, было маат, категория, очень сложная для современного понимания. Маат – это правильная взаимосвязь всех явлений. Без маат распалась бы связь времен. Порядок в государстве обеспечивает производство зерна и разведение скота, которые являются основными продуктами для жертвоприношений. Все боги любят порядок, так как он обеспечивает их существование (Демидчик 2005: 22–23).

Маат передает идею разумного порядка, охватывающего мир людей, вещей, природы и космических явлений. Там, где маат, царят изобилие, порядок, справедливость. Отсутствие маат означает нищету, несправедливость, разруху. Жизнь теряет всякий смысл (Ассман 1999: 19)

Здесь мы имеем дело с логикой, которая буквально пронизывает сознание людей ранней древности. Существование богов зависит от жертвоприношений (Евзлин 1993: 75). Их отсутствие или уменьшение может привести к ослаблению богов как источников блага и управляющей силы со всеми вытекающими отсюда последствиями для социума. Маат творит правитель, поэтому боги должны всячески о нем заботиться, а тот, в свою очередь, должен всячески умилостивлять богов.

Важнейшим условием поддержания порядка является забота о подданных, в первую очередь малоимущих. Царь – слуга народа. Забота царя о подданных рассматривалась как мироупорядочивающее проявление посреднических функций царя (Ассман 1999: 21; Вейнберг 1986: 129–130).

Община

Общину следует рассматривать как элементарную ячейку социального. Однако в рамках социального пространства она представляет собой своеобразный черный ящик. Если на уровне социального пространства мы имеем круговорот вещества, энергии, информации, то на уровне общины – обмен веществ, энергии, информации. Общину можно уподобить биологической клетке. В многоклеточном организме, имеющем свои органы, выполняющие определенные функции, клетки играют роль строительного материала. То же самое касается государства, которое можно уподобить многоклеточному организму. Так же как в биологической эволюции был период, когда формировалась клетка, в социальной эволюции был период формирования классической общины.

Община изначально эгалитарна. Есть вождь племени, но нет вождя общины. Совет старейшин является органической частью общины. Так же как клетка в рамках биологического организма неизменна в своей основе, традиционная община полностью консервативна. Внутри нее невозможно какое-либо прогрессивное развитие. В определенных условиях общины могут сохраняться неизменными в течение тысячелетий. В основе общины периода древности и русской классической общины лежит один и тот же архетип.

Фундаментальным законом общины является обеспечение всех ее членов всем необходимым для нормальной жизнедеятельности, но не более того. Обычно члены общины возделывали ровно столько земли, сколько требовалось для надежного обеспечения семьи на год (Гуляев 1979: 223).

Традиционное сообщество отрицает индивидуальность. Личность не вы-делена из коллектива своих родственников. Его члены должны вести себя «как все». Здесь отсутствует историческое сознание (Антонова 1984: 10).

Для общины характерны замкнутость и слабая мобильность, что резко отличает члена общины от горожанина. Общине свойственна ориентация на традицию, на воспроизведение опыта отцов (Вейнберг 1986: 36).

Царь не мог посягать на права самоуправляемой общины. Подобное вмешательство считалось немыслимым (Немировский 2009: 51; Циркин 2004: 265). Подобного рода практика сформировалась еще в первой половине 3-го тыс. до н. э. с появлением института лугалей (Дьяконов 1982: 58). Община была обязана царской власти повинностями и натуральными податями (чаще всего в форме десятины) (Он же 1949: 59; Шифман 1982: 250). Так же как законы биологической эволюции не оказывают какого-либо воздействия на базовую структуру и организацию клетки, законы социального развития на уровне социального пространства «не вмешиваются» во внутренние дела общины.

Значительный интерес в связи со сказанным представляет рассказ
в I Книге Царей о попытке израильского царя Ахава овладеть виноградником израильтянина Навота. Хотя ему на обмен был предложен выгодный вариант, Навот категорически отказался, так как речь шла о наследстве предков (Шифман 1965: 36).

В рамках вождеств их руководство практически не вмешивалось во внутренние дела отдельных общин. Можно даже постулировать принцип минимального вмешательства надобщинных структур в дела общины. В царской России государство оставляло решение всех внутренних проблем избранному руководству сельской общины. В Китае уездом, население которого могло составлять более ста тысяч человек, управляли всего лишь несколько государственных чиновников.

В период ранней древности земля общины должна была находиться под ее полным контролем и передаваться из поколения в поколение. В случае продажи земли стороннему лицу передача покупателю надела могла сопровождаться его усыновлением или принятием в братья продавца.

Стремление предохранить семейную собственность от раздела и передачи в другой род сопровождалось практикой усыновления дочерей в случае отсутствия сыновей (Шифман 1982: 39; Янковская 1957: 28–29).

Основное отличие традиционной общины от гражданской заключается в том, что гражданскую общину можно рассматривать как коллектив, как совокупность отдельных индивидуумов.

Ойкумена

Социальное пространство как чисто социальный феномен существует в конкретных природно-географических условиях и образует с ними определенную систему – ойкумену, нечто, аналогичное ландшафтной системе.

Формирование ойкумены происходит путем освоения, очеловечивания географического пространства. Имеет место своеобразная доместикация мира (Васильев 1998: 89). Основным элементом ойкумены как системы являются потоки информации в форме миграций (типа «просачивания»), торговли (как правило, престижными вещами), войн (по законам, которые принципиально отличаются от современных). Ойкумену здесь следует рассматривать как систему, имеющую свою совокупность законов, как пространство обмена и диффузии информации (Кондорский 2017а: 20).

В неолитический период существовала Евроазиатская ойкумена (включавшая и Северную Африку), в рамках которой шло последовательное распространение из центра (Передней Азии) основных технологических изобретений того времени. В рамках ойкумены как системы работает принцип регулярного распространения по ней нововведений (Васильев 1976: 290).

Процесс формирования ойкумены носил сукцессивный, стадийный характер. Так же как и в случае растительных сообществ, сначала появлялась пионерная ойкумена, которая начинала осваивать определенный тип региона, создавая условия для последующих стадий. Все это заканчивалось появлением так называемой климаксной системы со сложной структурой.

Основные закономерности формирования ойкумены можно рассмотреть на примере Средиземноморья. Освоение окрестностей Средиземного моря начали финикийцы. Греки быстро переняли опыт финикийцев в мореходстве, торговле, основании факторий (Яйленко 1990: 133). Рим сначала формирует в результате завоеваний Латинскую, затем Италийскую и, наконец, Средиземноморскую ойкумену в рамках Империи. Получается своеобразная «передача эстафеты». Тем более что на развитие Финикии определяющее влияние оказали предшествующие цивилизации Передней Азии.

В Месопотамии имело место своеобразное перемещение политических центров с юга на север. Из Ура и Киша в Аккад, Вавилон и, наконец, Ашшур. В конце концов весь юг впал в состояние застоя, уступив политическую инициативу правителям северных городов (Оппенхейм 1990: 40). То есть можно говорить о своеобразной «миграции» гегемонии среди политических образований Месопотамской ойкумены (Гринин 2016: 64). Подобного рода явление, когда доминирование переходит к периферии, встречается в истории. Достаточно вспомнить Македонию в Греции, царство Цинь в Китае.

Характер «работы» ойкумены интересно будет проследить на примере Китая. Его в неолитический период следует рассматривать как неотъемлемую часть Евроазиатской ойкумены. Относительная природная изоляция в данный период этому мало мешала. Здесь действовал принцип сообщающихся сосудов.

Евроазиатская ойкумена, по существу, появилась еще в период раннего палеолита. Культура рубил архантропа в Китае (700–500 тыс. лет на-зад) уже испытывала определенное влияние с запада. Можно также говорить о связи китайского мезолита с переднеазиатским (Васильев 1995: 107, 126).

Речь идет в первую очередь о Северном Китае. Южная часть находилась под влиянием автономной ойкумены в рамках Юго-Восточной Азии. Небольшие размеры данной ойкумены и фактор изоляции обусловили крайне специфический характер развития здесь неолита. Уже 10 тыс. лет назад у охотников и рыболовов мезолита здесь появились сосуды со шнуровым орнаментом. Культивировались корнеплоды и бобовые. Были одомашнены дикий кабан и некоторые виды птиц (Там же: 117).

Однако бассейн Хуанхэ однозначно находился в сфере влияния Евроазиатской ойкумены. Здесь за 5 тыс. лет до н. э. появляется культура Яншао. Данная культура была связана с сосудами расписной керамики (Там же: 119). Культура расписной керамики появляется сначала в Передней Азии (Там же: 116), а затем распространяется по территории ойкумены, на севере – вплоть до нынешней территории Украины (трипольская куль-
тура).

Л. С. Васильев предполагает, что протояншанцы мигрировали в долину Хуанхэ через Гималаи и Тибет (Васильев 1976: 151, 185). Следует учесть, что расписная керамика в Китае появилась в развитом виде.

В 3-м тыс. до н. э. на смену Яншао приходит культура Луншань. Появляется черная лощеная керамика, изготовленная на гончарном круге. Энеолитический комплекс данной культуры характеризовался наличием быка, барана, козла, пшеницы (Там же: 209–211; 1995: 132). Опять возникает вопрос о характере появления этого комплекса в долине Хуанхэ. Дело в том, что ни пшеница, ни домашний скот не имеют диких предков на территории Китая.

То же самое относится к технологии бронзового литья (Он же 1995: 135) и появлению великолепных боевых колесниц (сходных с ближневосточными вплоть до деталей) (Васильев 1974: 98). Бронза появляется здесь в готовом виде при отсутствии предшествующих этапов (Бромлей 1988: 66). Сходство касается даже таких частностей, как втульчатые топоры, наконечники копий, кинжалы, имеющие ближневосточное происхождение (Васильев 1974: 98; 1976: 270–273).

Делались попытки доказать, что луншаноиды самостоятельно освоили технологию бронзового литья (Васильев 1998: 69–72), хотя в наследство от этого периода нам достались только орудия труда, по-прежнему изготовляемые из дерева, камня и кости (Илюшечкин 1986: 154).

Таким образом, несмотря на то что Китай находился на очень большом расстоянии от центра ойкумены, имел многочисленные географические препятствия на пути миграции, тем не менее он регулярно получал новые технологии, появляющиеся в Передней Азии. На рубеже 1-го тыс. до н. э. происходит отделение Китая, который в дальнейшем начинает развиваться самостоятельно. Появляется Кочевая ойкумена в рамках Великой степи. Самое интересное, что когда Китай стал самостоятельной ойкуменой, модернизация имеющихся технологий и орудий труда уже во второй половине 1-го тыс. до н. э. здесь пошла более быстрыми темпами, чем в античной Европе (Чубаров 1991: 116–118).

Исключительно важную роль в процессе распространения нововведений в рамках неолитического периода играл географический фактор, конфигурация данного региона, степень изоляции. Например, неолитическая революция в Египте имела место в 6–5-м тыс. до н. э., в Северном Судане – на рубеже 4–3-го тыс. до н. э. В то же время победа производящих форм хозяйства в Эфиопии затянулась до 1-го тыс. до н. э. А на юге Африки мезолит продолжался до прихода европейцев (Кобищанов 1982: 12). В Бенине начали использовать железо в первой половине 1-го тыс. н. э., а медь – только на рубеже 1–2-го тыс. н. э. Здесь так и не появился гончарный круг (Бондаренко 2001: 92).

Аналогичная ситуация имела место в Индии, которая только частично находилась в рамках Евроазиатской ойкумены. В Кашмире во второй половине 3-го тыс. до н. э. неолит носил примитивный характер, который характеризовался грубой керамикой и практическим отсутствием земледелия. В Раджастхане только в начале 2-го тыс. до н. э. начинают формироваться неолитические и энеолитические комплексы. Еще более архаичной была культура Центральной Индии. На юге по-прежнему доминировали охотники и рыболовы. И это при том, что в Белуджистане первые признаки докерамического неолита появляются уже в 7-м тыс. до н. э. (Бонгард-Левин, Ильин 1985: 77).

Очень своеобразный характер в плане формирования неолита и его дальнейшего развития наблюдался в Центральноандском регионе. Нача-
ло неолитической революции здесь можно отнести к 4–3-му тыс. до н. э.
В 4-м тыс. до н. э. начинается выращивание хлопка, в 3-м тыс. до н. э. – корнеплодов в Перу и Чили. Однако формирование полноценной пищевой базы завершается только на рубеже новой эры (Березкин 1991: 47–48).
В Мезоамерике оседлые поселения, земледелие появляются в 3-м тыс.
до н. э., а на юго-востоке США – только на рубеже 1–2-го тыс. н. э. (Гуляев 1972: 50).

Обращает на себя внимание тот факт, что в Мезоамерике на гончарном круге изготовлялись только парадные сосуды еще в 1-м тыс. до н. э.
Но сам гончарный круг не получил распространения и был забыт. То же самое касается появления технологии изготовления бронзы (Березкин 1991: 50–52). Американцам была знакома идея вращения, но колесо так и не получило практического распространения. То есть главное не появление тех или иных изобретений, а потенциал их дальнейшего развития и распространения. Все это определяется в конечном итоге законами ойкумены.

Важнейшую роль в формировании и поддержании ойкумены играла торговля. Причем торговля, как правило, вещами престижного назначения. Например, Каниш в Северной Сирии поддерживал оживленные связи с более чем 120 населенными пунктами. Финикийский город Тир был связан почти со всей тогдашней ойкуменой от Черного моря до Египта и от атлантического побережья Пиренейского полуострова до Южной Аравии. Для финикийцев были характерны динамизм, мобильность, восприимчивость к новому, к перемене мест (Вейнберг 1986: 33–34).

Представители хараппской цивилизации в период ее становления активно контактировали с цивилизациями Восточного Ирана, Афганистана, Средней Азии. Хараппцы восприняли все лучшее, что было достигнуто
в более раннюю эпоху. Тесные контакты имели место между Месопотамией и Индией в XXIV–XXIII вв. до н. э. Найдены даже предметы, изготовленные на Крите (Альбедиль 1994: 92–93; Ильин, Дьяконов 1982: 173).

Однако в XIX–XVIII вв. до н. э. начинается кризис. Нарушаются связи и торговля городов между собой. В этот период приходят в упадок города цивилизаций, расположенные на территории современного Ирана, Афганистана и Средней Азии, по причинам весьма сходного характера (Альбедиль 1994: 26).

То есть в этот период мы наблюдаем кризис той ойкумены, куда входили вышеуказанные регионы. Здесь отсутствуют какие-либо внешние влияния типа нашествия варварских племен. Около 1200 г. до н. э. происходит довольно быстрая гибель цивилизаций бронзового века в Леванте, Анатолии, Греции. Кризис данной ойкумены спровоцировал массовые миграции в Средиземноморье так называемых «народов моря». Если достоверно установлено, что они полностью уничтожили Хеттскую державу, то попытки связать гибель крито-микенской цивилизации с нашествием дорийских племен ни к чему не привели. Между приходом дорийцев на Пелопоннес и гибелью микенских государств получается столетний разрыв (Андреев 2004б: 18). Основную роль здесь сыграли внутренние факторы.

Проблемы государственности

Для более полного понимания характера государственности на Ближнем Востоке лучше сначала рассмотреть сообщество месопотамских богов. Верховный бог Ану – источник и активное начало всякой власти. Затем появляется Энлиль – бог грозы. Когда богам стали угрожать силы хаоса, они избрали своим царем и защитником юного Энлиля. Ану олицетворяет власть, а Энлиль – мощь. Власть Ану носит естественный природный характер. Власть Энлиля зиждется на силе, принуждении. Ану и Энлиль олицетворяют власть и законную силу как две составляющие государства. Ану делает Вселенную организованным обществом, а Энлиль делает это общество государством (Франкфорт и др. 2001: 182–183). Здесь в лице Энлиля явно просматриваются следы института мужского союза, о котором речь пойдет ниже.

В начале ранней древности государство воспринималось как большая семья (Берлев 1972: 100). Власть в этот период является органической частью социального пространства, его «скрепляющим раствором», организующим началом. Она воспринимается людьми как нечто естественное, природное. Власть и принуждение в период ранней древности еще находятся в разных измерениях. Носитель власти не имеет права на принуждение.

На примере богов мы видим как бы два типа власти. Власть традиционную, уходящую своими корнями в ранний неолит, и новую, военную – формирующуюся уже на базе мужского союза. Это нашло свое выражение в институте лугаля.

Бога Энлиля в шумерских текстах часто называют лугалем. То же самое относится к богам отдельных городов. Термин «лугаль» выражает полноту власти, подобной власти «хозяина». Энси был представителем общины перед общинным божеством (Дьяконов 1959: 122).

Вначале происходит концентрация власти в руках жречества и храмов (Ковалев 2002: 46–47). Правитель города – энси – обладал административными и жреческими полномочиями. Энси возглавлял сельскохозяйственные работы, активно занимался строительной деятельностью (Антонова 1998: 143–144). Центром каждого шумерского города был храм
городского божества, в котором обычно располагались продуктовые склады. В храмах впервые появляется письменность, обусловленная хозяйственными нуждами (Емельянов 2001: 63). В этот период храмы и хра-мовые хозяйства следует рассматривать как своеобразный источник суверенитета.

Легитимность власти в раннем государстве основана на сакральных свойствах правителя, вере в его сверхъестественную способность обеспечить процветание страны (Кочакова 1995: 159).

Для Месопотамии была характерна царственность как харизма власти, имеющая самостоятельный характер от ее носителя. Царственность дается городу, а затем ее правителю (Бондарь 2008: 131–132). Бог, вручая правителю царственность, делает его своим наместником (Вейнберг 1986: 123). Вавилон был объявлен вечным обиталищем царственности (Якобсон 1989: 28–30).

Появление института лугалей было связано с усилением роли армии и ее профессионализации. Обычно лугалями становились относительно молодые люди, которые проявили себя в войнах с соседями. Появляется внешний характер государственной власти. Лугаль – это прежде всего военачальник, стоящий над общиной.

В староассирийских текстах слово «лугаль» применяется по отношению к богу Ашшуру и иноземным правителям (Там же: 19). Как известно, в Риме все цари были людьми со стороны. Военные вожди пытались взять храмовые хозяйства под свой контроль, что впоследствии им и удалось (Ковалев 2002: 119, 160). Лугальзагеси довольствовался тем, что принимал в каждом городе от местных старейшин жреческие титулы (Емельянов 2001: 166; Якобсон 1989: 24).

Все государства до державы Хаммурапи имели номовую структуру. При Хаммурапи в Вавилонии уже не было номов. Областями государства управляли назначаемые царем администраторы (Якобсон 2004: 126).

Следует отметить, что шумерский путь политического развития (социального пространства) с самого начала был закольцован. В Шумере не было понятия «вперед». Не было возможностей для прогрессивных реформ (Емельянов 2001: 77, 99).

Саргоном была предпринята попытка радикальных реформ. Произведена замена номовой олигархии назначаемыми царем чиновниками. Была создана массовая армия, набираемая из общинников-земледельцев (Дьяконов 1959: 147). Однако в старости против Саргона поднялось все население Аккада. Его потомкам постоянно приходилось бороться с общинной элитой. Речь шла о тысячах репрессированных общинных лидеров. Никто из преемников Саргона не умер своей смертью (Емельянов 2001: 79–82). Саргониды так и остались зависимы от городских общин (Якобсон 2004: 126).

Саргон опередил свое время, как это случилось в Египте с Эхнатоном. То же самое в определенной степени касается Хаммурапи и Шамши-Адада в Ассирии.

Элита ранней древности отличалась консервативностью. Династии всех вышеперечисленных «реформаторов» быстро сошли на нет.

Хеттский правитель не только должен был защищать свою страну как верховный военачальник. Как источник божественной силы он совершал регулярные объезды территории страны для создания своеобразного сакрального барьера от влияния внешних «злых сил». Царю приписывались две основные функции – внешняя (военная) и внутренняя (обеспечение плодородия) (Ардзинба 1982: 22, 100).

Управление государством, особенно на первом этапе ранней древности, носило хозяйственный характер. В старовавилонский период дворец воспринимался как большой Дом, как большое хозяйство. Восшествие Хаммурапи на престол обозначено выражением «он вошел в Дом отца своего» (Оппенхейм 1990: 77, 124). Дворец, в частности, руководил проведением общественных работ по прорытию новых и расчистке старых каналов (Козырева 1988: 108–109). В Египте чиновники, вплоть до высших, не-
посредственно руководили всеми хозяйственными работами (Франкфорт и др. 2001: 121).

В Хеттском государстве мы имеем дом царя, дом царицы, дом дворца как поля кормления. Государственно-царскими землями царь управлял через своих рабов. Все государство было покрыто сетью «каменных домов», которые являлись многопрофильными хозяйственными комплексами и контролировали общинные земли. Все храмовые хозяйства также относились к царскому сектору (Менадбе 1965: 102–103, 148). Подобного рода дома-крепости как хранилища продуктов были характерны для Урартского государства (Меликашвили 1975: 27). Здесь мы имеем нерасчлененность хозяйственно-организаторских и управленческих функций (Кочакова 1993: 22).

В раннебронзовый век царь защищает основные потребности своих подданных. У Селевкидов единственной целью царской власти является власть, обеспечение блеска правителя. Не государство для страны, а страна для царя. В Египте, Хатти царская власть существует для обеспечения потребностей людей страны. Ценность царской власти измеряется ее ценностью для людей. Царь – это тот, кто умножает добро (Немировский 2009: 20–23). Даже в Ассирии цари неоднократно подчеркивали, что приходят на помощь убогим, заботятся обо всех слоях горожан (Бондарь 2008: 203).

Для хеттов было характерно телесное восприятие государства и его границ (Довгялло 1980: 65). То же самое касается Индии, где государство представлялось как телесная структура. Основные элементы царства воспринимались как члены тела (Романов 1978: 28–29). Все население Егип-та в период Среднего царства считалось сакральным телом фараона (Берлев 1972: 40). По-видимому, подобного рода тип сознания был характерен
и для других регионов.

В Финикии мы имеем гражданскую общину главного города и царскую территорию, на которой находились зависимые города и царские крепости. В царский сектор входили корабли, морская торговля и заготовка леса. Царь не мог вмешиваться во внутренние дела гражданской общины (Циркин 2004: 264–265). В Сидоне и Тире царь был главой государства, верховным судьей и командующим вооруженными силами (Он же 2001: 377). Здесь мы уже не имеем института «священного царя». Правитель считался просто ставленником богов (Шифман 2004: 249).

Возвышение ассирийских правителей и присвоение им титула «лугаль» связано с военными победами. Первые правители были главными жрецами. В Ассирии представители военно-бюрократической знати оттесняют на второй план представителей старинной родовой знати (Якоб-
сон 1989: 20). Царь – в первую очередь военачальник (Бондарь 2008: 204).

Однако отношения между общиной Ашшура и ассирийскими царями весь период существования были непростыми. Шла борьба между хозяйственным и военным началами. Между линией «Ану» и линией «Энлиля».

Пример Ассирии показывает, что власть правителей в период ранней древности носила зависимый характер, даже если они полностью господствовали над огромной территорией империи. Правитель не был полностью свободен в принятии решений, особенно если они противоречили основам существующего социального сознания и социального пространства. Тип социального сознания и социального пространства оставался
тем же.

Царь Тикульти-Нинурта хотел полностью освободиться от влияния городского совета старейшин и построить свою столицу. Он был признан безумным, низложен и убит (Мочалов 2015: 43). Затем цари все-таки покидают Ашшур, но он остается культовым центром, где правители коронуются и их хоронят. Салманасар V решил отнять у Ашшура привилегии. Его ошибка стоила ему жизни (Бондарь 2008: 136–137).

В Ассирии мы сталкиваемся с достаточно консервативной традиционной элитой Ашшура и энергичными царями, которые смогли военным путем сформировать по тем временам самую большую на Переднем Востоке империю. Однако при этом они оставались «священными царями». Ассирийского правителя тщательно охраняли от болезней и вредных магических влияний, так как от его благополучия зависело процветание страны (Оппенхейм 1990: 80).

В новоассирийский период все-таки были проведены реформы Тиг-латпаласаром III. В более ранний период ассирийские цари обычно разоряли и грабили завоеванные территории, истребляли и депортировали местное население, мятежных правителей или сажали на кол, или сдира-
ли кожу (Белявский 1971: 15; Дьяконов 1949: 86; Якобсон 1982: 30). В про-цессе реформ бывшие клиентские государства были превращены в провинции во главе с ассирийским наместником. Вассальные государства облагались данью, провинции – налогами (Мочалов 2015: 123). Однако эти запоздалые реформы не спасли страну от гибели.

В основе функционирования социального пространства лежит круговорот веществ, энергии и информации. С появлением государства этот процесс ставится под его контроль. Особенно это касается потоков информации (Carneiro 2000: 186). В период ранней древности носителем социальной информации были престижные вещи, которые играли исключительно важную роль в легитимации власти правителя (Бромлей 1988: 112; Гуляев 1993: 59; Кочакова 1983: 7). При царских дворах обычно состояли придворные ремесленники, изготовлявшие их (Андреев 1982: 291). Внешняя торговля предметами роскоши находилась под контролем государства (Удальцова 1988: 145; Шифман 1963: 14).

Именно реципрокация и редистрибуция престижных вещей была базисным фактором формирования и поддержания социального пространства. Раздавая престижные вещи своим подчиненным, правитель должен был отличаться в этом отношении щедростью (Березкин 2005: 178; Кочакова 1995: 159). Что касается письменного учета, то он находился в органическом единстве с хозяйственной деятельностью и не представлял собой самостоятельного феномена.

Как уже говорилось, одной из основных функций государства был контроль личностного потенциала. Во второй половине ранней древности для общинного сектора характерны кризисные явления. С одной стороны, община уже не может эффективно контролировать своих членов, а с другой – многие общинники лишаются участков своей земли в силу разных причин. В этот период возрастает роль царского сектора, который «связывает» земледельцев, оказавшихся за пределами своих общин, ставит под свой контроль.

Появление царского сектора можно связать с формированием института лугалей-гегемонов в середине 3-го тыс. до н. э. в Шумере. Лугали имели свою дружину (состоящую из людей различного происхождения) и были относительно независимы от городских общин и их руководства. Они вознаграждали своих сторонников обычно храмовой землей, которую пытались взять под контроль различными способами (Дьяконов 1982:
58–59).

Все лица, находившиеся на службе у царя, считались рабами. В данном случае это понятие означает состояние зависимости. Это касается и придворных, членов дружины, различного рода чиновников (Циркин 2004: 293–295; Шифман 1963: 345). Зависимость угаритского царя от хеттского воспринималась как рабство (Шифман 1982: 184). Правитель кипрского Карфагена называл себя рабом царя сидонян (Циркин 2004: 264).

Царскими людьми становились и разорившиеся общинники и беглецы из других стран, а также пленники, посаженные на землю (Дьяконов 1949: 108; Шифман 1982: 288). В Эламе разложение общины началось еще в 3-м тыс. до н. э. (Юсифов 1968: 111).

Чужаки и пленники обычно быстро уравнивались в правах с местным населением, и те могли стать администраторами достаточно высокого ранга (Васильев 1983: 47).

Царь жаловал земли в условное пользование. Пожалование царем земли без ответного дара создавало отношения зависимости. Пожалованная земля с ответным даром воспринималась как купля-продажа, характерная для того времени (Шифман 1982: 32–34). Земля выделялась за службу военным и чиновникам (Юсифов 1968: 246–247).

В центре ойкумены ранней древности (Передней Азии) институт вождества проявил себя больше в скрытой форме, хотя был обязательным этапом формирования раннего государства. В то же время на периферии – в Африке, Америке, Океании – мы имеем или классические вождества, или государственные образования с ярко выраженным подобного рода базисом.

Как уже говорилось выше, именно вождество является своеобразным инструментом утилизации избыточного продукта. Без этого социум превратился бы в своеобразное «социальное болото». Именно избыточный продукт является фундаментом власти лидера вождества (Васильев 1983: 29).

Формирование раннего государства происходит не путем смены вождества, а путем своеобразного нарастания государственной оболочки, которая может быть тонкой или толстой. Вождество сохраняется внутри раннего государства, пока существует избыточный продукт, а вместе с ним и такие социальные явления, как реципрокация, редистрибуция, институт священного царя. В конце ранней древности в рамках ранних государств происходит редукция вождества и вышеозначенных институтов. Особенно хорошо это видно на примере финикийских городов-государств и Израиля.

Особо хотим обратить внимание на следующее. Политических образований в период ранней древности, которых можно назвать собственно государствами, по существу, и не было. Близким к таковому можно назвать только Новоассирийское царство и Карфаген. Но и здесь государственность носила больше внешний, чем внутренний характер.

Внутри собственно государства мы имеем отношения эксплуатации. В основе функционирования государств ранней древности лежало разделение труда между управителями и управляемыми, то есть с взаимным обменом полезной деятельностью (Там же: 39). Государства этого периода оставались едиными хозяйствами. Если мы возьмем капиталистическое предприятие, то между его руководством и работниками нет отношений эксплуатации. Они существуют между хозяином предприятия и его работниками (включая и руководство) как пролетариями.

Классические племена в период ранней древности практически не играли определяющей роли в формировании государств того времени. Кутии в плане государственности так и не смогли создать ничего основательного. Шамши-Адад хотя и был выходцем из племени амореев, но возглавил уже сформировавшееся на базе Ашшура вождество. К тому же после его смерти «империя» быстро распалась.

Что касается дискуссии по поводу соотношения племени и вождества, то она базируется на примерах более позднего времени, к тому же регионов, находящихся за пределами магистрального пути исторического развития (Carneiro 1987: 760; Service 1971: 103–104). На Среднем Востоке многие местные племена возникли в результате децентрализации вождеств, вследствие ухудшения экологических условий хозяйствования (Коротаев и др. 2000: 40; Коротаев 2002: 207). Это лишний раз подтверждает тезис, что вождество связано с наличием избыточного продукта.

Особый интерес представляет Израильское государство, которое реально имело племенную базисную структуру (Шифман 2004: 244). Но в этом плане оно как бы опередило время. В сознании израильского народа уже тогда сформировалась концепция договора между народом и богом Яхве (Он же 1967: 39), что было характерно для второго этапа исторического развития. А вот все основные цивилизации поздней древности – иранская, греческая, римская, арийская, чжоуская – были основаны классическими пастушескими племенами, без прохождения стадии вождества. Естественно, они отличались по наличию потенциала развития от тех же североамериканских. Племя племени рознь.

Мужской союз

Когда мы говорим о политическом, нужно иметь в виду, что «политическое» невозможно внутри общины. Первыми, кто оказался за пределами традиционной общины еще в период глубокой древности, были молодые юноши, еще не вступившие в брак. Появился институт так называемого мужского союза. Обычно молодежь жила в отдельном лагере за пределами общины и не привлекалась к сельскохозяйственным работам. Основной функцией подобного рода молодежи были, с одной стороны, набеги на соседние селения с целью угона скота, а с другой – защита своей общины. Обычным явлением были ритуальные набеги на свою же деревню (Андреев 1964: 47; 2004а: 51).

Во многих древних языках понятие «молодой человек» («юноша») используется в понимании «смутьян», «возмутитель спокойствия». В праязыковом значении это «половозрастная группа юношей-воинов, в мирное время угрожающих спокойствию социума». Впоследствии эти группы эволюционируют в привилегированное военное сословие. Наиболее доблестные становятся военными вождями (Кулланда 1993: 279–280).

В период кризиса традиционных общин широкое распространение получало изгойство, когда молодые люди образовывали самостоятельные объединения – банды, которые терроризировали мирных скотоводов и земледельцев. При определенных условиях они могли предоставить свои услуги уже по их защите. Так в свое время поступил Ромул с товарищами, заключив общественный договор с общинами римских холмов. Члены его банды стали почетными сенаторами (Нечай 1972: 10–11). Архетип мужского союза лежал в основе появления полисов в Греции (особенно Спарты).

То же самое относится к Александру Македонскому и его окружению, имевшим типичное сознание мужского союза и державшимся в своих походах подальше от родных общин. Первичные христианская и мусульманская общины имели тот же архетип.

Исключительно важную роль институт мужского союза играл у кочевников. Ашина, основавший Тюркский каганат, был вождем небольшой дружины, состоявшей из удальцов, не ужившихся в своих традиционных общинах (Гумилев 1993а: 22). Их тотемом был волк, являющийся символом мужских союзов многих народов иранского, тюркского, славянского происхождения. Темучин объединил племена Центральной Азии, опираясь на «людей длинной воли» – изгоев самого различного происхождения (Он же 1993б: 223).

Волк (собака) был символом мужских союзов у многих народов. Аполлон имел волчью ипостась. Этого бога связывали с государственным устройством и переходом юношей в полноправный гражданский коллектив (Кулишова 2001: 60–61). То же самое относится к иранским и славянским этносам (Вдовченков 2013). Типичный архетип мужского союза имели опричники, вплоть до мелочей. Обязательным их атрибутом была прикрепленная к лошади собачья голова.

В Месопотамии военный руководитель – лугаль – избирался из молодых людей (Антонова 1998: 144). Он опирался на своих личных сторонников и дружину. Здесь явно просматриваются корни мужского союза. Лугали противостояли традиционной общинной элите в лице энси, который занимался руководством хозяйственными работами (Там же: 143).
В Ассирии царь – прежде всего военачальник (Бондарь 2008: 204).

В Израиле Давид, собравший вокруг себя вольницу и державший в страхе население, противостоит царю Саулу (Токарев 1991: 343). У Давида была своя дружина из людей самого различного происхождения. Захватив Иерусалим, он тем самым поставил его вне Израиля, вне контроля народного собрания, сделав его своей личной вотчиной (Шифман 1989: 71). Царская власть в Палестине выросла из власти военного предводителя (Он же 1967: 38).

Саргон происходил не из царского рода. Согласно источникам, мать Саргона тайно положила младенца в корзину и отправила ее по Евфрату (Емельянов 2001: 75).

Месопотамские правители любили подчеркивать свою безродность. Это относится и к Саргону, и к ассирийским царям. Правители помнят мать, которая родила родоначальника их рода, но не помнят отца. Делается намек на божественное происхождение (Зубов, Павлова 1995: 59). Просматривается аналогия с божественным происхождением Ромула, отцом которого якобы был Марс (Токарев 1992: 387).

Как и все другие архаические институты, мужской союз играл обязательную роль в формировании ранних государств в Передней Азии, но в скрытой форме. И не получил своего внешнего развития, как это было характерно для Америки, Тропической Африки.

Тайные (мужские) союзы существовали у многих североамериканских индейцев. Эти союзы за счет магии, террора и вымогательства господствовали в обществе. В поздний период они использовались богатыми для утверждения своей власти (Аверкиева 1961: 83).

У кочевых команчей существовали военные ордена, куда вступала молодежь, не имевшая семьи (Она же 1970а: 118). У ирокезов заслуженные молодые воины, объединенные в орден Сосны, постепенно захватывали власть в руководстве Лиги, став военной элитой. Грабительские войны усиливали власть военных вождей, в руках которых скапливались значительные богатства (Она же 1970б: 40).

У ацтеков существовал союз орлов и ягуаров, имевший архаические корни. Воины-орлы и воины-ягуары были неотъемлемой частью руководящей верхушки и воспитывались в подростковом возрасте в Домах юношей. Даже «ягуары» и «орлы», имевшие семьи, все равно большую часть времени проводили в мужских домах (Калюта 2000: 124, 131).

Между правителями, стоявшими во главе государств юкатанских майя, велись непрерывные столкновения ради захвата добычи и рабов. Это способствовало возвышению военных вождей, поддерживаемых молодыми воинами, которые находились в конфликте с традиционным руководством племени (Гуляев 1993: 46).

Тропическая Африка была самым настоящим «заповедником» различного рода обществ на основе архетипа мужского союза. Существовали тайные общества людей-леопардов, людей-львов, людей-крокодилов. После появления европейцев тайные общества превратились в политическое орудие местной знати, которое использовалось ею для запугивания и террора населения (Иорданский 1982: 202–203). В Бенине существовал мужской тайный союз Окерисон. Его главой признавался правитель-оба. Союз занимался поддержанием внутреннего порядка, активно участвовал в при-
дании сакрального ореола верховному правителю (Бондаренко 2001: 189; о роли мужских союзов в политогенезе см.: Гринин 2020).

Тайное общество Поро, появившееся в XV в., дожило до нашего времени и только усилило свое влияние. В ряде стран Тропической Африки Поро контролирует воспитание подростков, которые живут в специальных лагерях. Идеология тайных обществ активно использовалась во время недавних этнических конфликтов (Денисова 2012: 47–48).

И еще очень важный момент. Современные экстремистские исламистские организации имеют хорошо выраженный архетип мужского союза, представляя собой своеобразную опричнину.

Египет

Особое положение занимает Египет. Весь парадокс его развития заключался в том, что, с одной стороны, он имел абсолютно тот же архетип, что и месопотамская цивилизация, но, с другой стороны, характер его реализации по многим позициям внешне чуть ли не кардинально отличался. Поэтому ему будет уделено особое внимание.

В истории Древней Греции и Рима просматриваются три основных периода, когда происходил процесс развития: архаический, классический и инерционный. Кстати, то же самое наблюдается с развитием достаточно крупных групп организмов в процессе биологической эволюции. Полисной Греции предшествовал так называемый гомеровский период. В Греции инерционный период наступает с появлением младшей тирании.
В Риме инерционному периоду соответствовал принципат. Доминат был уже связан с упадком существующих социальных структур, деградацией и социального пространства, и социального сознания.

Если мы возьмем Египет, то Раннее и Старое царство можно отнести к архаике, Среднее царство – к классике, Новое царство – к инерционному периоду. Додинастический период очень похож на гомеровский. Основное различие заключается в том, что кризисный характер переходов в Египте носил гораздо более глубокий характер. Нечто похожее имело место
в истории Ассирии. Египет представлял собой относительно самостоятельную ойкумену, которая каждый раз, исчерпав потенциал своего развития, оказывалась в состоянии кризиса.

В связи с этим следует особо остановиться на том кризисе, который разразился в Египте в последние столетия 3-го тыс. до н. э. вследствие разрушения Старого царства. Распад единого государства, стремление номов к экономической и политической обособленности, их соперничество и борьба друг с другом пагубно отразились на единой ирригационной системе – основе хозяйственного благополучия Египта. Памятники эфемерных VIII–X династий полны сведений о годах страшного голода,
о пашнях, превратившихся в болота, о пустующих полях, которые некому обрабатывать (Виноградов 1982: 112).

Д. Б. Прусаков связывает нарушение социально-экологической стабильности в этот период со снижением уровня разлива Нила, что было для Древнего Египта одним из опаснейших экологических бедствий, сопровождавшихся сокращением площади самых плодородных заливных земель. Превращение этого процесса в устойчивую тенденцию неизбежно должно было привести страну к экономическому кризису (Прусаков 1999: 126).

Как уже говорилось выше, природные факторы не могут оказывать определяющее влияние на социальные процессы. Данную проблему следует рассматривать с диалектических позиций. В случае Египта мы имеем региональный (вмещающий) ландшафт долины Нила, где хозяйственная деятельность человека становится неотъемлемой частью природного круговорота еще в додинастический период. Хозяйственная деятельность, выступая в качестве географического фактора, образует с природными условиями своеобразный хозяйственный комплекс, в пределах которого происходит взаимное приспособление компонентов, функционирующих в едином ритме.

Здесь уместно привести аналогию с действием наркотиков, которые
в процессе употребления становятся неотъемлемой частью обмена веществ. Резкое прекращение приема наркотиков вызывает кризисное состояние, сопровождаемое нарушением многих функций организма. Нечто похожее имело место в истории Египта. Снижение уровня хозяйственной деятельности и изменение его характера в Первый переходный период могло оказать дестабилизирующее воздействие на природную систему региона долины Нила (Кондорский 2018: 70–71).

Основные технологические достижения неолита носили сакральный, космологический характер. Происходило формирование собственного ми-ра как модели мифологического мира, в первую очередь в сознании. Все достижения неолита способствовали формированию своего круговорота веществ и энергии (Шеркова 2004: 255).

Формирование сакрального пространства Египетской ойкумены шло на основе союза с местными божествами царей Тинитского царства путем сооружения «крепостей богов» – святилищ (Прусаков 2004: 144). В 4-м тыс. до н. э. появляются первые вождества. Происходит образование номов за счет консолидации местных общин (так же как и в Месопотамии). Роль консолидирующего начала играл сакральный центр, связанный с культом местного божества (Шеркова 2004: 168, 174).

В основе существования Старого царства, его социального пространства, лежал дарообмен между столичной и номовой администрациями. Египет представлял собой образование интегративного типа. Каждый ном имел в своем центре «город» как сакральный центр, посвященный богу-покровителю данной местности – Амону, Тоту, Птаху и т. д. Государство и храмы ни в понятийном, ни в хозяйственном понимании не были разделены. Понятие государства подразумевало именно совокупность владеющих землями храмов и их богов. Жить в городе – значит находиться поблизости от бога, который этим городом управляет. Каждый египтянин служил своему богу (Ассман 1999: 38–39).

В основе государства лежит контроль личностного потенциала. Данное положение полностью проявило себя в период Старого царства. В этот период основной производственной ячейкой социального пространства были так называемые вельможные хозяйства, которые полностью «связывали» и контролировали население Египта. Доминировал полный примат хозяйственной деятельности. За результаты хозяйственной деятельности вельможи отвечали перед фараоном (Перепелкин 2000: 120).

У египтян не было понятия государства. Был Дом. Понятия управления, владения, распределения находились в синкретическом единстве.
В основе власти лежало право всего этого. Высшие чиновники назывались распорядителем войска, распорядителем работ царя, распорядителем дома оружия. Существовали дома-заповедники как хранилища продовольствия и других ценностей (Там же: 94–95, 226–227).

Номовые вельможи руководили своим хозяйством, которое воспринималось как Дом, на основе редистрибуции. Последняя была основой хозяйственной власти номовых вельмож. Основной рабочей силой были бригады неспециализированных работников (так называемые «ладейные ватаги»), которые могли перебрасываться для любого рода деятельности – земледельческой, скотоводческой, строительной, ремесленной (Прусаков 1999: 126–131). В надписях областных князей речь идет о распоряжении зерном, скотом, работниками (Перепелкин 1966: 114; 1988: 28). Причем все это воспринималось сознанием того времени в одной плоскости.

Везде доминировали чисто социальные законы. Все простые египтяне были обеспечены приемлемым минимумом продовольствия, одежды, жилища. Обычными в гробницах областных князей были надписи типа: «Давал я хлеб и пиво голодному, одежду нагому» (Он же 1988: 9; 2000: 123). Особо отличившихся работников (например, ткачих) вельможи могли лично награждать дорогими ожерельями (Он же 2000: 133). По существу, мы имеем здесь самый настоящий колхоз. Кстати, так же как и в период III династии Ура (Шерашенидзе 1986).

Все делалось на паритетных началах. Каждый знал и понимал свое место в социуме.

Однако к концу этого периода начинает проявлять себя личностный потенциал. Каждый начинает больше думать о себе, о своих интересах. Происходит автономизация номов.

В Старом царстве единство страны заключалось в основном в лице фараона. Любые проблемы в правящей династии тут же сказывались на стабильности социума. В основе административных отношений на всех уровнях лежали реципрокация и редистрибуция. Соответственно, отсутствовала эффективная система государственного принуждения.

В Переходный период получают распространение личные вертикальные связи, которые в прошлый период были невозможны вне государственного аппарата. Появляются неформальные лидеры, которые обладают влиянием благодаря своим личным качествам. Формируются неформальные группировки молодежи. В «Поучении Мерикара» их называют смутьянами и говорунами. Для наведения порядка их рекомендуют безжалостно истреблять. При этом уничтожать не только лидеров, но и их сторонников, включая детей и всех родных (Демидчик 2005: 110–112).

Уже в рамках Среднего царства были учтены уроки предыдущего периода. Главным делом правящего фараона становится регулирование трудовых ресурсов, их классификация, проведение ежегодных смотров. Каждый человек имел наряд на определенную работу. В зависимости от характера выполняемой работы человек получал определенные права и соответствующее имущество. Египтянин занимал определенное положение не в обществе, а в системе производства (Богословский 1981: 19; 1984: 65).

Народ, помимо чиновников, должен был принадлежать к определенной профессии, к определенному занятию. Вне этого человек не мыслился. Все население было разбито на ряд профессиональных занятий (Берлев 1984: 30).

Любое праздное времяпрепровождение было исключено – разительный контраст с Поздней Римской республикой и периодом Империи, где этого «добра» было предостаточно. В Леванте был развитый царский сектор, который связывал «свободные атомы». Здесь же мы имеем тотальную систему контроля. Самоуправляемый общинный сектор перестал существовать еще в период Старого царства.

Все население Египта, включая ближайшее окружение фараона, воспринималось как его рабы и называлось «царские люди» – hmww. Все они воспринимались как лица, прислуживающие своему господину, творящие его волю. Подразумевалось, что египтяне являются частью сакрального тела фараона. Кстати, люди, посылаемые с царским поручением за пределы Египта, считали себя частью тела фараона (Берлев 1972: 40, 170). Вся деятельность в Египте сводилась к особе фараона. Считалось, что только он творит (именно творит) зерно, скот и даже людей (Он же 1978: 37).

Понятие hmw (в смысле тела) в первую очередь имело отношение
к самому фараону. Считалось, что сакральная управляющая сила, которой обладают боги, проявляется через тело фараона. Фараон представал как hmw, как орудие божественной силы, полностью подчиненное ее воле и движимое этой силой (Он же 1972: 42).

Здесь нужно иметь в виду, что идеограмма Хора-сокола как божества была неизменной частью обозначения египетского правителя. Сокол был олицетворением силы (Демидчик 2005: 17). Бог Солнца Ра передавал свою силу фараону через бога-сокола Хора. Считалось, что Ра наполняет Египет силой жизни (Зубов, Павлова 1995: 37). Есть толкование о превращении Ра в божественного сокола и возникновении его hmw (тела) в лице фараона, как бы его своеобразное «овнешнивание» (Ладынин 2009: 17–20). В любом случае египетский правитель выступает в качестве транслятора божественной управляющей силы, которую получает от бога Солнца Ра через бога-сокола Хора, а затем распределяет ее среди придворных и чиновников.

Поразительное сходство. Рюрик в качестве тотема имел сокола. Сокол был связан с солнечным богом Сварогом и считался его зооморфным воплощением (Грот 2015: 345–347). Соколиная символика активно использовалась русской княжеской династией (Рапов 1968).

Проникновение в духовную культуру древних египтян – задача чрезвычайно сложная и в полном объеме неразрешимая (Демидчик 2005: 8). Египетская версия фразы «Человек убил кролика» выглядела бы так: «Давание человеческое (совершаемое человеком) зайца на бок» (Чегодаев 2001: 38).

Мышление древнего египтянина не было способно абстрагировать все возможные проявления и качества одного человека до понятия «личность». Быть в качестве кого-то или чего-то воспринималось как пребывание в этом ком-то или чем-то. Как можно находиться внутри какого-то помещения, так можно пребывать внутри (функции) писца, номарха, отца, сына – даже «меня», «тебя» и т. д. Человек, занимающий какую-то должность или выполнявший какую-то функцию, пребывал в ней, словно в неком помещении, заполняя ее, как жидкость заполняет сосуд (Там же: 43).

Выше уже обращалось внимание на синкретическое восприятие человека и принадлежащих ему вещей. Особенно это было характерно для сознания египтян. Египетский язык не имел глагола принадлежности. Принадлежность выражалась «то-то для того-то». Понятием «собственности» было отнесение к плоти (туловищу) как самости данного лица. Дом собственный его (дом плоти его), скот собственный его, брат собственный его. К плоти могли принадлежать слуги, зависимые родственники, животные, строения, вещи и даже земля (Перепелкин 1966; 2000: 120–122). Египтянин воспринимал любую принадлежность как часть своего туловища в самом что ни на есть буквальном смысле этого слова.

В Египте социальное сознание отличалось крайней консервативностью (Померанцева 2004). При Эхнатоне были потрясены древние устои. Его реформы полностью противоречили устоявшемуся мировоззрению.
В своем обожествлении Эхнатон далеко превзошел своих предшественников (Богословский 1983: 294–296). Попытки ряда специалистов трактовать египетских фараонов в качестве божеств не соответствуют реальности. Как уже говорилось выше, сакральный правитель в период ранней древности воспринимался только как транслятор божественной силы.

Попытка Эхнатона выйти за пределы системы не имела никакого дальнейшего развития. То же самое относится к Саргону и Хаммурапи, реформы которых опередили свое время.

Греция

Географически Греция находилась рядом с переднеазиатским центром Евроазиатской ойкумены. Поэтому все нововведения в социальной структуре общества, все технологические новшества через небольшой промежуток времени оказывались на ее территории и затем проникали далее в Европу.

В XXV–XXIII вв. начинают появляться военно-административные центры объединений племен, для которых характерны здания-кладовые.
В Лерне (в XXII в.) дворец правителя состоял из многочисленных помещений различного назначения, в том числе крупных хранилищ натуральных продуктов и престижных вещей (Удальцова 1988: 140). Здесь мы видим то же самое, что наблюдалось в начальный период ранней древности в Передней Азии. Дворец так же играет роль культового центра, объединяя в рамках сакрального пространства население региона.

Особый интерес вызывает цивилизация, появившаяся в первой половине 2-го тыс. до н. э. на Крите, – крито-кикладская монархия (XVII–
XIV вв.). Кносский дворец представлял собой огромное сооружение с более чем 300 комнатами. Дворец имел водопровод и канализацию. Существовала продуманная система вентиляции и освещения. Для сравнения: даже в период классики греки жили в полутемных жилищах без ванн и уборных со стоком. Большая часть дворца была занята кладовыми. Имелось много престижных вещей, выполненных на высоком художественном уровне. Стены были покрыты многочисленными фресками. Найдено много культовой посуды, что говорит о выполнении царем жреческих функций (Андреев 1982: 280–281).

Просматриваются интересные параллели в плане комфортности проживания (и не только) с хараппской цивилизацией, которая исторически приблизительно соответствует вышеуказанному периоду. В городах на берегу Инда была аккуратная планировка, продуманное санитарное устройство, совершенная дренажная система и канализация. Дома отличались великолепной кирпичной кладкой, тщательностью строительной отделки, строгостью и простотой форм, продуманностью архитектурного замысла (Альбедиль 1994: 66–69). Обе цивилизации погибли в результате внутренних причин.

Все это может говорить о наличии фундаментальных исторических закономерностей. Период Чуньцю в Китае имеет много общего с тем, что наблюдалось в этот период в классической Греции. Римская империя и держава династии Хань в Китае имеют один и тот же архетип. Вплоть до мелочей.

Минойские цари становились таковыми по воле богов и могли общаться с богами, вести с ними беседы. Подобного рода общение обеспечивало процветание народа (Молчанов 1983: 106).

Помимо общинного сектора существовал царский, куда, в частности, входили мореходы и придворные ремесленники. Все они были самого различного происхождения. Имелся мощный флот, который обеспечивал обширные торговые связи с Левантом и Египтом (Удальцова 1988: 149–151). В сообществе мореходов явно угадывается архетип мужского союза.

После гибели крито-кикладской монархии появляется крито-микен-ская цивилизация, сформировавшаяся уже на базе ахейских греческих племен, мигрировавших сюда с севера Балкан. Она очень многое переняла у своих предшественников. Снова появляются огромные дворцы, характеризуемые четкой и симметричной планировкой и наличием многочисленных кладовых (Андреев 1982: 288–289).

Имели место общинный и царский секторы. Существовала целая сеть сельских общин, имевших свои земли (земли дамоса). Однако Дворец полностью контролировал хозяйственную деятельность и царских людей, и общин. Для общества того времени было характерно много категорий земель, в особенностях которых специалисты еще полностью не разобрались. Различие в категориях земли имело фундаментальное значение для социальной организации и предполагало различные типы обязательств перед Дворцом (Полякова 1978: 89, 107). Существовала «частная» земля, которую нужно понимать в сравнении с общественной. Один и тот же человек мог иметь отношение к различным типам земли. Широкое распространение получила аренда (Она же 1983: 42–44).

Здесь мы имеем нечто похожее на Египет. Дворец вел тщательный учет земель, которые находились в ведении общин и отдельных лиц. Учитывая их хозяйственные возможности, давал задание по выращиванию определенного количества зерна, откорма скота, свиней, домашней птицы. То же самое касается и ремесленников, которым, как и в период Среднего царства, давали определенное задание, обеспеченное нужными материалами. Как в Шумере и Египте (Дьяконов 1982: 58), наблюдалась дробность профессий. Надзирательство пронизывало всю систему дворцового хозяйства и его функционирования. Был организован тщательный учет и контроль (Полякова 1983: 68–72).

Как и в других регионах, мы здесь имеем ту же двойственность власти. Царя ванаку, выполнявшего жреческие функции («священного царя»), и лавагета – военного предводителя. Есть предположение, что лавагетов было несколько (Она же 1978: 220–221; 1983: 62–68).

Причины гибели микенской цивилизации до сих пор являются предметом дискуссии. Между приходом дорийских племен на Пелопоннес и гибелью микенских государств имеется почти столетний хронологический разрыв. Дорийцы не имеют отношения к гибели цивилизации. Появившаяся через несколько веков Темного периода классическая Греция самым кардинальным образом и внешне, и внутренне, и в плане социального сознания отличалась от микенской эпохи (Андреев 2004б: 60, 69).

Китай

В середине 2-го тыс. до н. э. в бассейне реки Хуанхэ появляются протогородские центры с монументальной архитектурой (Рыбаков 2002: 193). Наиболее известным и изученным стало государственное образование, известное в научной литературе как Шан-Инь. Здесь все носило сакральный, ритуальный характер. Правитель (ван) выступал в качестве верховного жреца и посредством жертвоприношений обеспечивал покровительство божественных сил (Там же: 200). Здесь надо иметь в виду, что контроль внешних природных сил, олицетворяемых богами, находил свое выражение в ритуальной деятельности (Баум 2006: 25) как канале связи между людьми и потусторонним миром (Иорданский 1982: 177). Жертвоприношения можно рассматривать как форму дарообмена (Степугина 2004: 386).

Просматривается известное сходство с Древним Египтом. Основу власти вана составляла сакральность его фигуры, возможность контактировать с верховным божеством Шанди и небесными предками в качестве транслятора божественной силы (Васильев 1983: 158–159; Крюков 1988: 110). Ван отвечал за все. На него ложилось бремя ответственности за урожай, зорганизацию сельскохозяйственных работ, поддержание порядка, защиту подчиненных ему общин и племен (Васильев 1995: 184).

В протогосударстве Шан можно было выделить две основные зоны – внутреннюю и внешнюю. В центре находились собственно иньские роды-общины, имевшие свою территорию (Крюков 1961: 9). Все хозяйственные работы проводились отдельными общинами. Территория общины воспринималась как поле, то есть природное пространство, освоенное путем проведения сельскохозяйственных работ. Главы родов находились в договорных отношениях с ваном и подчинялись его приказам – точнее, приказам Шанди и божественных предков. Подчиненные роды обязаны были присылать дань (в основном скот), которая использовалась в ритуальных целях для жертвоприношений. Обычными были ритуальные трапезы с закланием 300–400 быков, в которых участвовали тысячи человек (Рыбаков 2002: 199).

Так же как и в Инкской империи, существовали наделы, дававшие жизнеобеспечивающий продукт и большие общие поля, где производился избыточный продукт, предназначавшийся для общественных нужд. Прочность шан-иньской политической структуры не была связана ни с насилием, ни с принуждением по отношению к собственному населению. В основе функционирования данного образования лежали традиционные нормы реципрокности и сакрально-легимитированная фигура правителя-вана, выступавшего в функции связывающего единства (Васильев 1983: 135–137, 150).

По аналогии с Египтом зависимые от вана иньские роды можно рассматривать как часть его тела. Придворные слуги как исполнители приказов вана воспринимались как часть его «личности». Представители «администрации» правителя обозначались иероглифом «чэнь», представлявшим схематический рисунок глаза (Васильев 1998: 99).

Шан-Инь противостояли «фан» – племенные объединения, составлявшие внешнюю зону. На заключение договоров с шанским правителем о мире и добрососедстве племена подвигала не только военная мощь вана, но и тот факт, что в рассматриваемом регионе он был единственной сакральной фигурой. Поэтому, заключив договор, племена могли рассчитывать, что посредством контактов с божественными силами ван сможет обеспечить и их благополучие (Думан 1970: 15).

Здесь мы имеем сакральную региональную ойкумену, пространство действия соответствующих законов и институтов, включая земледелие, которое носило ритуально-магический характер (Васильев 1998: 100). Внешние племена включались в иньскую ойкумену посредством дани.
В свою очередь, ван регулярно отправлял в периферийные области своих посланцев, которые совершали здесь жертвоприношения обожествленным предкам шанского правящего рода (Там же: 98). Имела место своеобразная форма установления своего сакрального суверенитета.

Однако не все племена шли на такой контакт. Оракульные тексты говорят о регулярных военных походах Шан (Степугина 1982: 154). Постоянные войны с враждебными племенами были кровопролитными и продолжительными (Думан 1970: 14–15), велись в основном с целью захвата пленных (Степугина 1950: 68–70), которые затем обычно приносились
в жертву путем сжигания или закапывания в землю живыми. Принесение большого количества военнопленных в жертву было характерно и для Месопотамии (Васильев 1976: 262; Дьяконов 1982: 60). Не надо забывать, что термин «жестокость» в современном понимании здесь не подходит.
В сознании людей того времени подобного рода ритуал имел жизненное значение для существования социума.

К концу 2-го тыс. до н. э. Шан-Инь полностью исчерпал свой потенциал. Поэтому приход «свежей крови» в лице племенного объединения чжоусцев был более чем естествен. Поразительное совпадение. Несмотря на огромное расстояние, гибель ранних государств бронзового века в Восточном Средиземноморье происходила практически одновременно с Шан-Инь.

Тропическая Африка

Вследствие географической изоляции в Тропической Африке процесс социального развития носил крайне замедленный характер. Протогосударства типа сложных вождеств появляются только во 2-м тыс. н. э. Однако базовый архетип в своих основных элементах был такой же, как и в период ранней древности.

Наиболее характерным образованием подобного рода является Древний Бенин. Сакрализованный верховный правитель, являясь символом единства и процветания, находился на грани миров и связывал их друг с другом (Бондаренко 1993: 155; 2009: 158). Перед нами типичный «священный царь» как источник благоденствия и процветания, связующее звено между народом и духами предков (Кочакова 1993: 30).

У ньоро основой власти правителя служила субстанция махано, которая могла передаваться от верхних эшелонов управления к нижним. Именно махано позволяла поддерживать порядок, обеспечивать процветание социума (Куббель 1988: 92).

В процессе развития этого института усиливается роль различного рода табу, которое заметно ограничивает возможности верховного правителя непосредственно управлять государством (Бондаренко 1993: 156–157; Куббель 1988: 93). Подобного рода тенденции были характерны именно для периферийных регионов (Америки, Океании, кочевых государств).

Появление вождеств связано с повышением производительности труда, в частности с появлением в середине 1-го тыс. н. э. железа. Объединение общин и вождество шло на договорной основе в форме редистрибуции и взаимообмена. Вождество воспроизводило большесемейно-сосед-
скую общинную социокультурную модель. Город был немыслим в отрыве от деревенской округи и вне общинной организации (Бондаренко 2001: 62–68).

То есть по типу сознания горожанин особо не отличался от жителя сельской местности. В основе власти руководства вождеств лежал контроль над распределением и обменом (Попов 1993: 139).

В случае вождества не обязательно речь должна идти о земледелии.
У нилотских народов вождество формировалось на основе разведения скота. Резиденция верховного вождя строилась по той же модели, что и домохозяйство простого пастуха (Кобищанов 1982: 72).

Вождества в Африке оказались весьма консервативными и живучими структурами. Колониальное правление Запада и последующие современные независимые государства были не в состоянии или не считали возможным избавиться от них (Чэбел и др. 2006: 234).

То, чем пользовался царь, принадлежало трону. Даже дворец воспринимался как собственность народа. Верховный правитель формально не имел собственности (Бондаренко 1993: 152). Верховное управление базировалось на регулярно устраиваемых ритуалах, обрядах, празднествах, раздачах престижных подарков ближайшему окружению (Иорданский 1982: 12). Правитель должен быть щедрым (Кочакова 1995: 158). То есть здесь мы имеем все то, что было характерно для начального периода ранней древности Америки, Полинезии и особенно кочевых империй.

Как и во многих других регионах, царь стремился к созданию дворцовой организации, независимой от родовой знати, с опорой на привилегированных рабов. Большую роль здесь играли тайные союзы. В середине
2-го тыс. н. э. появляется новая знать, имеющая свои дружины, состоящие в основном из рабов. Создавались собственные хозяйства новой знати на землях, не находившихся во владениях общин (Кочакова 1993: 103; 1995: 161).

В Тропической Африке проявил себя феномен, который может помочь понять суть отношения к земле человека не только в этом регионе, но и в той же Месопотамии в период ранней древности. Тем более что вопросы владения землей, возможного наличия частной собственности, характера ее купли-продажи являются предметом научной дискуссии.

В африканской общине отсутствует представление о труде как основном источнике благ и ценностей. В традиционном представлении труд – это полезное занятие для всего коллектива, проявление жизнедеятельности человека в соответствии с его естественными особенностями. Традиция видит в земле прежде всего источник и воплощение личных связей между людьми. Ее ценят и боготворят не за материальную стоимость. Земля не находится в системе вещных, стоимостных отношений (Следзевский 1978: 101–102).

Юридическое разграничение по отношению к сельскохозяйственным угодьям владельческих прав общины и отдельных семей не имеет смысла. В условиях потребительского хозяйства величина обрабатываемого участка определялась хозяйственными надобностями семьи. Доминировал принцип потребительского использования земли (Там же: 79–81).

В Тропической Африке не было ни архаических, ни феодальных революций. В результате базовая основа сознания основной массы населения осталась по существу неолитической. Поэтому такие явления, как геноцид, коррупция, следует рассматривать здесь, исходя из специфики
существующего социального сознания (Кондорский 2014б).

Это касается и местной элиты. Поразительное сочетание прошлого
и настоящего в сознании можно видеть на примере Либерии. Здесь президент У. Табмен был и членом тайного общества Поро, и главой масонской ложи, и лидером методистской церкви. Другой президент – У. Толберт – был и жрецом Поро, и главой всемирного баптистского альянса. Президент С. Доу стал главой Поро, посещая при этом и баптистскую церковь, и мечеть. На уровне этнического сознания члены политической элиты по существу остаются язычниками (Денисова 2012: 50).

В европейских (и не только) странах капитализм формировался путем разрушения феодальной общины. В обществе, где полностью доминирует традиционный общинный тип сознания, подобного рода процесс полностью исключен. Попытки разрушения общины могут привести только к ги-бели социума и анархии.

Америка

На характер развития цивилизации в Америке определяющее влияние оказало его изолированное положение. Это определило появление здесь цивилизаций, соответствующих ранней древности в Передней Азии, на 3–4 тысячелетия позже, стало причиной отсутствия колеса, гончарного круга, гужевого транспорта, бронзовых и железных орудий.

У майя сакральный царь поддерживал связь между потусторонним и земным миром, между живущими и их предками. Авторитет правителя опирался на приписываемую ему магическую силу (Беляев 2002: 137; Гуляев 1979: 270). Сакральная сила присутствует в мире и поддерживает существование людей. Царь обладал наибольшей концентрацией божественной силы и воспринимался как наижарчайший владыка, что говорит о его связи с солнцем (Беляев, Пакин 2009: 126–128). Инка находился как бы посредине между верховным божеством и остальными людьми (Березкин 2005: 188). Божественное происхождение приписывали даже атрибутам царской власти: трону, циновке, опахалу, чаше (Гуляев 1979: 221).

Заметное развитие у ацтеков получил институт священного царя. Обожествленный тлатоани не появлялся на людях без особой надобности. Правитель считался символом единства ныне живущих людей и их предков (Баглай 1995: 234–240). В поздний период Ацтекской империи тлатоани перестают появляться на людях без особой необходимости. Каждый его выход представлял исключительное событие (Он же 1998: 328).

У майя города были религиозными центрами. Общинные земледельцы принимали активное участие в ритуальных мероприятиях. Даже небольшие поселения имели свои ритуальные центры (Березкин 1997: 9; Гуляев 1972: 202). Возводились массивные, примитивные по конструкции сооружения. Общественные здания появляются уже в 3-м тыс. до н. э., для их строительства собирались люди со всей долины (Березкин 1991: 64)

Появляется устойчивый избыточный продукт в общинах (Самаркина 1974: 12).

Все это говорит о тех же методах утилизации избыточного продукта и формирования сакрального пространства, что и на Ближнем Востоке. Были случаи, когда построенные грандиозные объекты потом разрушались (Березкин 1991: 99).

Исключительно важную роль играли престижные вещи. При ритуальных центрах у майя работали ремесленники, изготавливавшие парадно-престижные изделия. Власть контролировала престижный сектор экономики и внешнюю торговлю предметами роскоши. Тем самым правители обладали источниками власти, независимыми от управляемых (Там же: 43–44). Центральная власть покупала верность местных руководителей изделиями из золота, дорогими тканями (дар – отдар) (Березкин 2005: 178). По этой причине у ацтеков торговцы имели высокий общественный статус и являлись царскими агентами. Также велик был престиж придворных ремесленников (Баглай 1993: 184–185).

У майя правитель совмещал светские и религиозные функции. Экономической опорой власти служили царские земли, которые обрабатывались рабами и зависимыми людьми. В каждом селении находился царский участок (Гуляев 1979: 219–220).

Региональной особенностью было могущественное жречество, имевшее строгую иерархию и контролировавшее всю жизнь в государстве (Там же: 224). У ацтеков жрецы входили в государственный совет (Баглай 1993: 181).

Уже в 3-м тыс. до н. э. вокруг храмовых комплексов появляются вождества. Границы вождества редко стояли от центра на расстоянии, проходимом за день пути (30–40 км), иначе система становилась неуправляемой (Березкин 1991: 70).

На рубеже XIV–XV вв. Куско эволюционировал из вождества в город-государство, подчинив долину. Древнее Перу было подготовлено
к объединению всем ходом своего предшествующего развития. За короткий срок были накоплены огромные запасы продовольствия и престижных вещей. Продовольствие обеспечивало лояльность народных масс, а престижные вещи – лояльность привилегированных слоев общества. Общины самостоятельно решали свои дела. Инка обычно не вмешивался в вопросы самоуправления (Там же: 79, 91).

Так же как и на Ближнем Востоке, существовали общинный и царский (государственно-храмовый) секторы (Там же: 96; Гуляев 1976: 210). Земля была собственностью общины и ее бога-покровителя. Общинный надел передавался от отца к сыну в рамках патриархальной семьи (Баглай 1998: 197).

У муисков в поселке могли соседствовать несколько общин. Здесь большую роль играли родственные связи. В пределах общинной земли имелся значительный по размерам участок, предназначенный для обслуживания жрецов и культовых церемоний. Участок обрабатывался всем коллективом общины (Созина 1969: 96–97).

У ацтеков царская земля считалась предназначенной правителю судьбой, землей, которая появилась в результате его военных удач. Земля могла передаваться чиновникам и военным в качестве служебных наделов. Интересный момент: земля принадлежала не самому правителю как личности, а его институту власти. Власть стояла выше правителя (Баглай 1998: 204–207).

Получается, несмотря на то, что процесс социальной эволюции в Аме-рике происходил абсолютно самостоятельно, наблюдается поразительное сходство с архетипом ранней древности в Передней Азии.

Процессы, предшествующие архаической революции

В Западной Европе феодальной революции X–XI вв. предшествовал период Меровингов и Каролингов, когда появляются отдельные внешние признаки, характерные для феодальной формации. Но сам феодализм как система появляется только после феодальной революции. В период Древней Руси не было феодализма как такового. Наблюдался только процесс феодализации.

Нечто похожее наблюдалось в рамках ранней древности в период, непосредственно предшествующий эпохе архаических революций. Появляются многочисленные признаки, структуры, характерные для второго этапа исторического развития. Но они имеют внешнюю форму, отчужденный характер и, главное, не имеют какого-либо заметного потенциала развития в рамках свой исторической системы.

Еще в первой половине 1-го тыс. до н. э. в израильских городах появляется городская община, внешне похожая на гражданскую в античный период. Каждый член общины имел право владеть недвижимостью, участвовать в управлении и ополчении (Шифман 2004: 4). Царь являлся выборным общественным магистратом, который получал свои полномочия на основе договора с народом (Он же 1989: 71–72). Собственно полисного типа гражданско-храмовая община появляется здесь только после плена (Амусин 1955: 35; 1993: 64–67; Вейнберг 1973: 149). Гражданско-храмовые общины появляются также в Малой Азии и Армении (Периханян 1959).

Гражданско-храмовые общины были характерны и для Нововавилонского царства. Это государственное образование занимает промежуточное положение между первым и вторым этапами исторического развития. Ахеменидская держава, несмотря на внешние различия, имела уже в своей основе тот же тип социального сознания и социального пространства, что и политические субъекты античного типа.

Вавилон представлял собой аристократическую республику с ежегодно избираемым царем-магистратом, который помимо жреческих функций выполнял обязанности верховного военачальника и верховного судьи (так же как и царь в раннем Риме). Члены гражданской общины обладали определенными правами и выполняли определенные обязанности. В отличие от чиновничьей должности, магистратура не оплачивалась и считалась почетной (Белявский 1971: 31).

Нечто похожее наблюдалось в городах-государствах Финикии (Шифман 2004: 249).

Организованные гражданские общины города возглавлялись магистратами. Финикийцы, согнанные Ксерксом на строительство канала, устроили на ближайшем лугу рынок и площадь для собраний (Циркин 2001: 378–379).

В период ранней древности происходили изменения и в социальном сознании. Если во времена Асархаддона боги непосредственно помогают царю уничтожить противника, то во времена Ашшурбанапала царь уничтожает противника сам по повелению богов. В поздней Ассирии наблюдался процесс десакрализации и демифологизации. Происходило принципиальное отграничение жрецов от нежрецов (Вейнберг 1993: 167, 196).

Но наиболее характерный пример дает Карфаген. Здесь проявили себя институты, характерные и для греческих полисов, и для Рима. В середине V в. до н. э. Карфаген представлял собой сложный конгломерат городов, областей, племен, находящихся на разных стадиях развития (Шифман 1963: 96). Объединение различных городов с Карфагеном шло на основе договоров (Машкин 1948: 37). Для подобного рода политических объединений может подойти термин «мультиполития», которая состоит из политически субординированных разнородных политий (Коротаев и др. 2000: 42).

На один год выбирались два суффета. Политическая власть принадлежала суффетам, а военная – полководцам. Совет старейшин (своеобразный сенат) состоял из 300 членов. Были даже свои «тираны» в лице Магонидов, семейство которых в V в. до н. э. захватило власть. Гражданский коллектив Карфагена обладал высшей властью (Шифман 1963: 100–101). Перед нами все те черты, которые соответствуют признакам полиса (Циркин 2004: 282).

Однако перед нами реально псевдополис, который не имел потенциала исторического развития и закономерно потерпел поражение в схватке
с гораздо более «молодым» соперником. Интересный момент. В Карфагенской державе полностью отсутствовала семитизация зависимых племен и народов, в отличие от греческой эллинизации, чжоуской китаизации, римской латинизации.

Заключение

Переход от одного этапа исторического развития к другому всегда происходил революционным путем. В процессе исторического развития можно выделить следующие революции (точнее, эпохи революций) и соответствующие им этапы: неолитические, архаические, феодальные, революции Нового времени. Именно революции формируют потенциал последующего развития.

Каждый этап характеризовался определенным архетипом как совокупностью, системой определенных институтов, структур, явлений. Формирование нового архетипа в процессе революций следует рассматривать как систему потенций, которые могут получить развитие, а могут и не получить – в зависимости от конкретных исторических условий и специфики региона.

Основной целью всех революций было устранение носителей старого сознания. При этом чем больше был уровень преемственности с предыдущим этапом, тем ниже потенциал последующего развития. При переходе от одного этапа к другому структурные изменения происходили в рамках революционного периода как особого состояния общества, имеющего свои внутренние законы.

По нашему мнению, в период неолитической революции основные изменения были связаны не столько с процессом выращивания культурных злаков и одомашнивания скота, сколько с появлением Дома (а не просто жилища), «сознания Дома». Дома как своего Мира. Впоследствии город будет восприниматься как Дом, государство – как Дом.

Главное не появление различных орудий труда, главное – освоение технологий их изготовления и появления в сознании определенных фундаментальных идей: строительства домов, а не жилищ, выращивания, а не собирания злаковых культур, появления идей высоких температур, вращения, стандартизации.

Период древности в первой половине 1-го тыс. до н. э. разделен на две части, на два этапа эпоха архаических революций, которые имели место не только в Греции и Италии, но и на Ближнем Востоке, в Северной Индии, Среднем Китае. Здесь в основе социумов лежали структуры полисного типа. Соответственно, можно говорить о первом и втором этапах исторического развития как ранней и поздней древности.

Неолитический этап исторического развития включал неолит, энеолит, бронзовый век. Переходы между ними не носили революционного характера. Все время сохранялся один и тот же архетип.

Для каждого этапа исторического развития характерен определенный тип социального сознания и социального пространства. В период ранней древности отсутствие личности способствовало формированию системы, в рамках которой источником управляющей силы являются божества. Правитель выступал в качестве своеобразного транслятора, распределяя эту силу среди своих вельмож и чиновников. Только ее наличие позволяло принимать решения, осуществлять управление.

В период поздней древности изменения в социальном сознании в первую очередь были связаны с изменением отношений с богами. Народ уже заключает с богами договор, на основании которого получает управляющую силу в собственное пользование.

За поддержание социального пространства, его структуры, функционирования отвечает элита. В период ранней древности в качестве элиты выступало сообщество богов.

Специфика восприятия пространства-времени культурой Ближнего Востока кардинально отличалась от классической греческой. Мифологическому мышлению пространство представлялось как совокупность отдельных объектов, вещей. Мир вещей был неотделим от мира людей. Имущество являлось своеобразным продолжением человека за пределы тела. Всякая личная собственность обладает духовной властью. Дарообмен (реципрокация) обеспечивал социальную связь между людьми, зависимость одного человека от другого, долговременные обязательственные отношения в социуме.

Первичным источником социальности были хранилища зерна, которые появились еще в период собирательства. Боги появляются позже. Именно помещения для хранения зерна позже становятся храмами. Централизованно хранящееся зерно нужно было распределить между членами общины. Отсюда начинается социальная дифференциация.

Распределение (редистрибуция) различного рода благ становится основой власти в этот период. В первую очередь речь идет о распределении избыточного продукта.

Основой круговорота веществ и энергии в экосистемах является редукция избыточной биомассы. В случае социального круговорота в рамках социального пространства условием его нормального функционирования служит утилизация избыточного продукта. Результатом является
в первую очередь строительство часто грандиозных по размерам храмов, пирамид, дворцов, других общественных сооружений.

Организационной формой утилизации избыточного продукта является вождество. Появление избыточного продукта (даже если речь идет о ловле рыбы) сопровождается в обязательном порядке появлением вождества.

В период ранней древности мы имеем только раннее государство, характеризуемое внешними структурами и признаками, присущими собственно государству. Все государства ранней древности не имели заметного потенциала развития (именно развития) и большую часть своего существования находились в состоянии перманентного кризиса. При наличии избыточного продукта вождество сохранялось внутри раннего государства, которое играло роль внешней оболочки.

Социальное пространство как чисто социальный феномен существует в конкретных природно-географических условиях и образует с ними определенную систему – ойкумену. Формирование ойкумены происходило путем освоения, очеловечивания географического пространства. Ойкумену следует рассматривать как систему, имеющую свою совокупность законов.

В период ранней древности существовала Евроазиатская ойкумена. Все основные технологические достижения неолита появлялись в ее центре – Передней Азии, а затем распространялись по ее территории вплоть до Китая. Большую роль играла географическая изоляция. Все то, что было характерно для центральной части ойкумены, появилось в Америке, Тропической Африке с опозданием в 3–4 тысячи лет.

То же самое касается социальных структур ранней древности. Такие социальные институты, как реципрокация, редистрибуция, вождество, мужской союз, на Ближнем Востоке являлись обязательным этапом в развитии социумов. Однако здесь они играли как бы промежуточную роль и не проявили себя внешне, как это было характерно для периферии мировой цивилизационной ойкумены – в той же Африке, Америке, Океании.

В конце каждого исторического периода появляются структуры, внешне похожие на те, что составляют основу архетипа следующего этапа. В ранней древности это было характерно для Новоассирийского, Нововавилонского, Израильского царств и финикийских городов-государств, внешне похожих на полисы. Особенно это касалось Карфагена, который имел все признаки, характерные для античных полисов. Ряд исследователей считают Карфаген таковым. Но все это носило внешний характер и, главное, не имело потенциала дальнейшего развития.

Библиография

Аверкиева Ю. П. 1961. Разложение родовой общины и формирование раннеклассовых отношений в обществе индейцев Северной Америки. М.: Наука.

Аверкиева Ю. П. 1970а. Индейское кочевое общество XVIII–XIX вв. М.: Наука.

Аверкиева Ю. П. 1970б. О месте военной демократии в истории индейцев Северной Америки. Советская этнография 5: 33–45.

Альбедиль М. Ф. 1994. Протоиндийская цивилизация. М.: Вост. лит-ра.

Амусин И. Д. 1955. «Народ земли» (к вопросу о свободных земледельцах древней Передней Азии). Вестник древней истории 2: 14–36.

Амусин И. Д. 1993. Проблемы социальной структуры обществ древнего Ближнего Востока (I тысячелетие до н. э.) по библейским источникам. М.: Вост. лит-ра.

Андреев Ю. В. 1964. Мужские союзы в поэмах Гомера. Вестник древней истории 4: 37–40.

Андреев Ю. В. 1982. Крито-микенский мир. История древнего мира. Кн. 1. М.: Наука.

Андреев Ю. В. 2004а. Мужские союзы. СПб.: Алетейя.

Андреев Ю. В. 2004б. Гомеровское общество: основные тенденции социально-экономического и политического развития Греции XI–VIII до н. э. СПб.: Нестор-История.

Андреева Л. А., Бондаренко Д. М., Коротаев А. В., Немировский А. А. 2005. Введение. Сакрализация власти в истории цивилизаций / Отв. ред. Д. М. Бондаренко, Л. А. Андреева, А. В. Коротаев, с. 5–32. Ч. 1. М.: ЦЦРИ РАН.

Антонова Е. В. 1977. Антропоморфная скульптура древних земледельцев Передней и Средней Азии. М.: Наука.

Антонова Е. В. 1984. Очерки культуры земледельцев Передней и Средней Азии. М.: Наука.

Антонова Е. В. 1995. Обряды и верования первобытных земледельцев. Религии Древнего Востока / Ред. Г. М. Бонгард-Левин, с. 3–33. М.: Наука.

Антонова Е. В. 1998. Месопотамия на пути к первым государствам. М.: Вост. лит-ра.

Ардзинба В. Г. 1982. Ритуалы и мифы древней Анатолии. М.: Наука.

Ассман Я. 1999. Египет: теология и благочестие ранней цивилизации. М.: Присцельс.

Баглай Е. В. 1993. Социально-классовая структура древнеацтекского общест-
ва. Ранние формы социальной стратификации: генезис, историческая динамика, потестарно-политические функции: памяти Л. Е. Куббеля / Отв. ред.
В. А. Попов, с. 169–196. М.: Наука.

Баглай Е. В. 1995. Древнеацтекское государство: структура власти и управления. Ранние формы политической организации: от первобытности к государственности / Ред. В. А. Попов, с. 230–258. М.: Вост. лит-ра.

Баглай Е. В. 1998. Ацтеки: история, экономика, социально-политический строй. М.: Вост. лит-ра.

Бадер Н. О. 1989. Древнейшие земледельцы Северной Месопотамии. М.: Наука.

Байдаров Е. У. 2015. Генезис и роль религии в глобально-эволюционном развитии социума. Эволюция: Мегаистория и глобальная эволюция: материалы симпозиума / Общ. ред. Л. Е. Гринин, А. В. Коротаев, с. 116–133. Волгоград: Учитель.

Баум Р. 2006. Ритуал и рациональность: корни бюрократического государства
в Древнем Китае. Раннее государство, его альтернативы и аналоги / Ред.
Л. Е. Гринин, Д. М. Бондаренко, Н. Н. Крадин, А. В. Коротаев, с. 244–266. Волгоград: Учитель.

Белявский В. А. 1971. Вавилон легендарный и Вавилон исторический. М.: Мысль.

Беляев Д. Д. 2002. Древние майя (III–IX вв. до н. э.). Цивилизационные модели политогенеза / Ред. Д. М. Бондаренко, А. В. Коротаев, с. 130–155. М.: ИА РАН.

Беляев Д. Д., Пакин А. В. 2009. Правитель и его подданные в государствах древних майя. Правитель и его подданные: социокультурная норма и ограничения единоличной власти / Отв. ред. Д. М. Бондаренко, А. А. Немировский, с. 123–151. М.: ИА РАН.

Березкин Ю. Е. 1991. Инки. Исторический опыт империи. Л.: Наука.

Березкин Ю. Е. 1997. Америка и Ближний Восток: формы социально-полити-
ческой организации в догосударственную эпоху. Вестник древней истории 2: 3–23.

Березкин Ю. Е. 2005. Сакрализация власти в доиспанском Перу. Сакрализация
власти в истории цивилизаций / Отв. ред. Д. М. Бондаренко, Л. А. Андреева,
А. В. Коротаев, с. 140–170. Ч. 1. М.: ЦЦРИ РАН.

Берлев О. Д. 1972. Трудовое население Египта в эпоху Среднего царства. М.: Наука.

Берлев О. Д. 1978. Общественные отношения в Египте эпохи Среднего царства. М.: Наука.

Берлев О. Д. 1984. Древнейшее описание социальной организации Египта. Проблемы социальных отношений и форм зависимости на Древнем Востоке / Отв. ред. М. А. Дандамаев, с. 26–34. М.: Наука.

Блаватский В. Д. (Ред.) 1967. Возникновение и развитие земледелия. М.: Наука.

Богословский Е. С. 1981. Государственное регулирование социальной структуры Древнего Египта. Вестник древней истории 1: 19–34.

Богословский Е. С. 1983. Древнеегипетские мастера. М.: Наука.

Богословский Е. С. 1984. Об основных производителях материальных и духовных ценностей в Египте второй половины II тыс. до н. э. Проблемы социальных отношений и форм зависимости на Древнем Востоке / Отв. ред. М. А. Дандамаев, с. 81–127. М.: Наука.

Бонгард-Левин Г. М., Ильин Г. Ф. 1985. Индия в древности. М.: Вост. лит-ра.

Бондаренко Д. М. 1993. Привилегированные категории населения Бенина накануне первых контактов с европейцами. К вопросу возникновения классов и го-сударства. Ранние формы социальной стратификации: генезис, историческая динамика, потестарно-политические функции: памяти Л. Е. Куббеля / Ред.
В. А. Попов, с. 145–168. М.: Наука.

Бондаренко Д. М. 2001. Доимперский Бенин. Формирование и эволюция системы социально-политических институтов. М.: ИА РАН.

Бондаренко Д. М. 2009. Социокультурная норма и ограничения единоличной власти в Бенине при династии оба (XIII–XIX вв.). Правитель и его подданные: социокультурная норма и ограничения единоличной власти / Отв. ред. Д. М. Бон-даренко, А. А. Немировский, с. 152–171. М.: ИА РАН.

Бондаренко Д. М., Гринин Л. Е., Коротаев А. В. 2010. Социальная эволюция: альтернативы и варианты (к постановке проблемы). Эволюция: Проблемы
и дискуссии / Ред. Л. Е. Гринин, А. В. Марков, А. В. Коротаев, с. 120–159. М.: Изд-во ЛКИ.

Бондарь С. В. 2008. Ассирия. Город и человек (Ашшур III–I тыс. до н. э.). М.: Древлехранилище.

Бромлей Ю. В. (Ред.) 1988. История первобытного общества. Эпоха классообразования. М.: Наука.

Буровский А. М. 2018. О глобализме мировой истории. Эволюция: паттерны эволюции / Отв. ред. Л. Е. Гринин, А. В. Коротаев, с. 231–259. Волгоград: Учитель.

Васильев К. В. 1998. Истоки китайской цивилизации. М.: Вост. лит-ра.

Васильев Л. С. 1974. Происхождение древнекитайской цивилизации. Вопросы истории 12: 86–102.

Васильев Л. С. 1976. Проблема генезиса китайской цивилизации. М.: Наука.

Васильев Л. С. 1982. Феномен власти-собственности. Типы общественных отношений на Востоке. М.: Наука, с. 60–99.

Васильев Л. С. 1983. Проблема генезиса китайского государства. М.: Наука.

Васильев Л. С. 1995. Древний Китай. Т. 1. М.: Вост. лит-ра.

Вдовченков Е. В. 2013. Проблема существования мужских союзов у сармат. Ранние формы потестарных систем / Ред. В. А. Попов, с. 182–201. СПб.: МАЭ РАН.

Вейнберг И. П. 1973. Город в палестинской гражданско-храмовой общине VI–
IV вв. до н. э. Древний Восток. Города и торговля (III–I тысячелетие до нашей эры) / Отв. ред. Г. Х. Саркисян, с. 149–161. Ереван: Изд-во АН Армянской ССР.

Вейнберг И. П. 1986. Человек в культуре древнего Ближнего Востока. М.: Наука.

Вейнберг И. П. 1993. Рождение истории. М.: Наука.

Виноградов И. В. 1982. Среднее царство в Египте и нашествие гиксосов. История древнего мира. Кн. 1. Ранняя древность. / Ред. И. М. Дьяконов, В. Д. Неронова, И. С. Свенцицкая, с. 112–125. М.: Наука.

Гринин Л. Е. 2006. Раннее государство и его аналоги. Раннее государство, его альтернативы и аналоги / Ред. Л. Е. Гринин, Д. М. Бондаренко, Н. Н. Крадин, А. В. Коротаев, с. 85–163. Волгоград: Учитель.

Гринин Л. Е. 2013. Технологический аспект социальной эволюции. Эволюция Земли, жизни, общества, разума / Ред. Л. Е. Гринин, А. В. Коротаев, А. В. Марков,
с. 98–166. Волгоград: Учитель.

Гринин Л. Е. 2016. Эволюция мирового порядка. Эволюция: срезы, правила, прогнозы / Ред. Л. Е. Гринин, А. В. Коротаев, с. 63–96. Волгоград: Учитель.

Гринин Л. Е. 2020. Государство и исторический процесс. Кн. 1. Эпоха формирования государства: общий контекст социальной эволюции при образовании государства. М.: URSS.

Грот Л. П. 2015. Имена летописных князей и корни древнерусского института княжеской власти. Варяги и Русь / Ред. С. А. Гедеонов, с. 245–500. М.: Русская панорама.

Гуляев В. И. 1972. Древнейшие цивилизации Мезоамерики. М.: Наука.

Гуляев В. И. 1976. О характере торговли у древних майя. Советская этнография 1: 78–52.

Гуляев В. И. 1979. Города-государства майя. М.: Наука.

Гуляев В. И. 1984. Становление производящего хозяйства в доколумбовой Мезоамерике. Краткие сообщения Института археологии 180: 85–91.

Гуляев В. И. 1993. Скипетр и держава: к вопросу о царской власти у древних майя. Вестник древней истории 4: 45–60.

Гумилев Л. Н. 1993а. Древние тюрки. М.: Клышников – Комаров и К.

Гумилев Л. Н. 1993б. Поиски вымышленного царства. М.: Танаис.

Дандамаев М. М. (Ред.) 1989. Государство и социальные структуры на Древнем Востоке. М.: Наука.

Дворниченко А. Ю. 1995. К проблеме восточнославянского политогенеза. Ранние формы политической организации: от первобытности к государственности / Отв. ред. В. А. Попов, с. 294–318. М.: Вост. лит-ра.

Демидчик А. Е. 2005. Безымянная пирамида: государственная доктрина древнеегипетской Гераклеопольской монархии. СПб.: Алетейя.

Денисова Т. С. 2012. Африканские конфликты и религиозные ритуалы (на примере гражданских войн в Либерии). Азия и Африка сегодня 10: 45–52.

Довгялло Г. И. 1968. К истории возникновения государства. Минск: Изд-во БГУ.

Довгялло Г. И. 1980. Становление идеологии раннеклассового общества. Минск: Изд-во БГУ.

Долгий В. М., Левинсон А. Г. 1971. Архаическая культура и город. Вопросы философии 7: 91–102.

Думан Л. И. 1970. Внешнеполитические связи Древнего Китая и истоки данни-
ческой системы. Китай и соседи в древности и Средневековье / Отв. ред.
С. Л. Тихвинский, Л. С. Переломов, с. 13–36. М.: Наука.

Дьяконов И. М. 1949. Развитие земельных отношений в Ассирии. Л.: Изд-во ЛГУ.

Дьяконов И. М. 1959. Общественный и государственный строй древнего Двуречья. Шумер. М.: Изд-во вост. лит-ры.

Дьяконов И. М. 1982. Города-государства Шумера. История древнего мира.
Кн. 1. Ранняя древность / Ред. И. М. Дьяконов, В. Д. Неронова, И. С. Свенцицкая, с. 50–64. М.: Наука.

Евзлин М. 1993. Космогония и ритуал. М.: Радикс.

Емельянов В. В. 2001. Древний Шумер. Очерки культуры. СПб.: Петербургское востоковедение.

Емельянов В. В. 2009. Шумерский календарный ритуал (Категория МЕ и весенние праздники). СПб.: Петербургское востоковедение.

Зубов А. Б., Павлова О. И. 1995. Религиозные аспекты политической культуры Древнего Востока: образ царя. Религии Древнего Востока / Ред. Г. М. Бонгард-Левин, с. 34–84. М.: Наука.

Ильин Г. Ф., Дьяконов И. М. 1982. Первые государства в Индии. Предгородские культуры Средней Азии и Ирана. История древнего мира. Кн. 1. Ранняя древность / Ред. И. М. Дьяконов, В. Д. Неронова, И. С. Свенцицкая, с. 169–181. М.: Наука.

Илюшечкин В. П. 1986. Сословно-классовое общество в истории Китая. М.: Наука.

Иорданский В. Б. 1982. Хаос и гармония. М.: Наука.

Кабо В. Р. 1986. Первобытная доземледельческая община. М.: Наука.

Калюта А. В. 2000. Воины-орлы и воины-ягуары. К вопросу о мужском союзе у ацтеков. Ранние формы социальной организации: Генезис, функционирование, историческая динамика / Ред. В. А. Попов, с. 123–142. СПб.: МАЭ РАН.

Классен Х. Дж. М. 2000. Проблемы, парадоксы и перспективы эволюционизма. Альтернативные пути к цивилизации / Ред. Н. Н. Крадин, А. В. Коротаев, Д. М. Бондаренко, В. А. Лынша, с. 6–23. М.: Логос.

Кобищанов Ю. М. 1982. Мелконатуральное производство в общинно-кастовых системах Африки. М.: Наука.

Ковалев А. А. 2002. Месопотамия до Саргона Аккадского. Древнейшие этапы истории. М.: Изд-во РГГУ.

Козырева Н. В. 1988. Древняя Ларса. Очерк хозяйственной жизни. М.: Наука.

Козырева Н. В. 2011. Взаимодействие этнических групп в ранней истории Месопотамии. Вестник древней истории 3: 3–9.

Кольцов Л. В. 1984. Некоторые аспекты мезолитической экономики лесной зоны Европы. Краткие сообщения Института археологии 180: 79–85.

Кондорский Б. М. 2013. Архаическая революция в Древнем Китае (попытка сравнительно-исторического анализа). Общество и государство в Китае XLIII(2): 16–28.

Кондорский Б. М. 2014а. Некоторые философские, социально-исторические и срав-нительно биологические аспекты основных категорий языка (взгляд со стороны). Высказывание, текст в когнитивном, прагматическом и культурологическом аспектах. VII Международная научная конференция, с. 466–471. Челябинск: Энциклопедия.

Кондорский Б. М. 2014б. Специфика исторического развития социумов Тропической Африки в свете теории революций. Общество и политика в Африке: неизменное, меняющееся, новое. XIII Международная конференция африканистов, с. 651–652. М.: ИА РАН.

Кондорский Б. М. 2016. Влияние исторического развития Китая на характер протекания революционного периода. Россия – Китай: история и культура.
IX Международная научно-практическая конференция, с. 156–166. Казань: Изд-во «Фэн» АН РТ.

Кондорский Б. М. 2017а. Историческое развитие китайской ойкумены в древности. Общество и государство в Китае XLVII(1): 20–35.

Кондорский Б. М. 2017б. Основные предпосылки и уроки революционных событий в России и Китае как странах третьей генерации. Общество и государство в Китае XLVII(2): 668–687.

Кондорский Б. М. 2017в. Попытка анализа характера развития капитализма в России в конце XIX – начале XX века с позиций концепции революционного периода. Журнал региональной истории 3: 73–91.

Кондорский Б. М. 2017г. Характер формирования и развития княжеской власти в Древней Руси. Творческое наследие А. А. Зимина и современная российская историография: VI Зиминские чтения, с. 143–157. М.: Древлехранилище.

Кондорский Б. М. 2018. Характер влияния природных факторов на социальные процессы с позиций революционной концепции исторического развития. Человек и природа: XXVIII Международная конференция «Проблемы глобализирующегося мира», с. 69–74. М.: МАКС Пресс.

Кондорский Б. М. 2019. Рецидивы архаических социальных институтов в рамках политических режимов постсоветских государств. История и современность 3: 112–131.

Коротаев А. В. 1991. Некоторые экономические предпосылки классообразования и политогенеза. Архаическое общество: узловые проблемы социологии развития / Ред. А. В. Коротаев, В. В. Чубаров, с. 136–191. М.: Ин-т истории СССР АН СССР.

Коротаев А. В. 2002. Северо-Восточный Йемен (I–II тыс. н. э.). Цивилизационные модели политогенеза / Ред. Д. М. Бондаренко, А. В. Коротаев, с. 196–222. Т. 1. М.: ИА РАН.

Коротаев А. В., Крадин Н. Н., Лынша В. А. 2000. Альтернативы социальной эволюции (вводные замечания). Альтернативные пути к цивилизации / Ред.
Н. Н. Крадин, А. В. Коротаев, Д. М. Бондаренко, В. А. Лынша, с. 24–83. М.: Логос.

Кочакова И. С. 1983. Духовная культура Вавилонии. Человек, судьба, время. М.: Наука.

Кочакова И. С. 1993. Традиционные институты управления и власти. М.: Наука.

Кочакова И. С. 1995. Размышления по поводу раннего государства. Ранние формы политической организации, с. 153–164. М.: Вост. лит-ра.

Крадин Н. Н. 1995. Вождество: современное состояние и проблемы изучения. Ранние формы политической организации: от первобытности к государственности / Отв. ред. В. А. Попов, с. 11–61. М.: Вост. лит-ра.

Крюков В. М. 1988. Надписи на западночжоуских бронзовых сосудах из Фуфена. Вестник древней истории 1: 96–112.

Крюков М. В. 1961. Род и государство в иньском Китае. Вестник древней истории 2: 3–22.

Куббель Л. Е. 1988. Очерки потестарно-политической этнографии. М.: Наука.

Кулишова О. В. 2001. Дельфийский оракул в системе античных межгосударственных отношений (VII–V вв. до н. э.). СПб.: Гуманитарная Академия.

Кулланда С. В. 1993. Праязыковые этимоны историко-социологических реконструкций. Ранние формы социальной стратификации: генезис, историческая динамика, потестарно-политические функции: памяти Л. Е. Куббеля / Ред.
В. А. Попов, с. 275–294. М.: Наука.

Ладынин И. А. 2009. «Соколы-Нектанебы»: скульптурные изображения Нектане-
ба II перед богом Хором и их концепция. Вестник древней истории 4: 3–26.

Лисицина Г. Н. 1984. Проблемы становления производящих форм хозяйства в свете новейших палеоэтноботанических исследований Передней Азии. Краткие сообщения Института археологии 180: 63–95.

Машкин Н. А. 1948. Карфагенская держава до Пунических войн. Вестник древней истории 4: 35–54.

Меликашвили Г. А. 1975. Некоторые аспекты вопроса о социально-экономи-
ческом строе древних ближневосточных обществ. Вестник древней истории 2: 18–45.

Менадбе Э. А. 1965. Хеттское общество. Тбилиси: Мецниереба.

Мерперт Н. Я. 1984. Неолитическая революция на Ближнем Востоке. Краткие сообщения Института археологии 180: 53–60.

Молчанов А. А. 1983. Государственно-политическое устройство Минойского Крита по данным античной мифолого-исторической традиции. Вестник древней истории 3: 103–115.

Мосс М. 1996. Общества. Обмен. Личность. Труды по социальной антропологии. М.: Вост. лит-ра.

Мочалов М. Ю. 2015. Ассирийская держава. От города-государства – к империи. М.: Вече.

Немировский А. А. 2005. Только человек, но не просто человек: сакрализация царя в Древней Месопотамии. Сакрализация власти в истории цивилизаций / Отв. ред. Д. М. Бондаренко, Л. А. Андреева, А. В. Коротаев, с. 95–145. Ч. 1. М.: ЦЦРИ РАН.

Немировский А. А. 2009. «Если царь с законоустановлением страны не считается…» Правитель, подданные и норма в вавилоно-ассирийском мире. Правитель и его подданные: социокультурная норма и ограничения единоличной власти / Отв. ред. Д. М. Бондаренко, А. А. Немировский, с. 44–78. М.: ИА РАН.

Нечай Ф. М. 1972. Образование римского государства. Минск: Изд-во БГУ.

Оппенхейм А. 1990. Древняя Месопотамия. М.: Наука.

Перепелкин Ю. М. 1966. Частная собственность в представлении египтян Старого царства. М.: Наука.

Перепелкин Ю. М. 1988. Хозяйство староегипетских вельмож. М.: Наука.

Перепелкин Ю. М. 2000. История Древнего Египта. СПб.: Летний сад.

Периханян А. Г. 1959. Храмовые объединения Малой Азии и Армении. М.: Изд-во вост. лит-ры.

Полякова Г. Ф. 1978. Социально-политическая структура пилосского общества. М.: Наука.

Полякова Г. Ф. 1983. От микенских дворцов к полису. Античная Греция. Т. 1. Становление и развитие полиса / Отв. ред. Е. С. Голубцова, с. 89–127. М.: Наука.

Померанцева Н. А. 2004. Символика вечности в Древнем Египте. Восток 3: 5–16.

Попов В. А. 1993. Историческая динамика общественного расслоения и тенденции классогенеза в параполитейных обществах. Ранние формы социальной стратификации: генезис, историческая динамика, потестарно-политические функции: памяти Л. Е. Куббеля / Отв. ред. В. А. Попов, с. 132–144. М.: Наука.

Прусаков Д. Б. 1999. Природа и человек в Древнем Египте. М.: Московский
лицей.

Прусаков Д. Б. 2004. Альтернативные подходы к проблематике древнейшего го-
сударства в Египте. Государство на Древнем Востоке / Ред. Э. А. Грантовский, Т. В. Степугина, с. 132–160. М.: Вост. лит-ра.

Рапов О. М. 1968. Знаки Рюриковичей и символ сокола. Советская археология 3:
62–69.

Романов В. Н. 1978. Древнеиндийские представления о царе и царстве. Вестник древней истории 4: 26–33.

Рыбаков Р. Б. (Ред.) 2002. История Востока. Т. 1. Восток в древности. М.: Вост. лит-ра.

Самаркина И. К. 1974. Община в Перу: очерк социально-экономического развития. М.: Наука.

Семенов Ю. И. 1966. Как возникло человечество. М.: Наука.

Следзевский И. В. 1978. Земледельческая община в Западной Африке: хозяйственная и социальная структура. Община в Африке: проблемы типологии / Ред. Ю. М. Кобищанов, с. 61–132. М.: Наука.

Созина С. А. 1969. Муиски. Еще одна цивилизация древней Америки. М.: ИЛА АН СССР.

Степугина Т. В. 1950. Социально-экономические отношения в Китае XIV–XII вв. до н. э. Вестник древней истории 2: 57–76.

Степугина Т. В. 1982. Первые государства в Китае. История древнего мира.
Кн. 1. Ранняя древность / Отв. ред. И. М. Дьяконов, В. Д. Неронова,
И. С. Свенцицкая, с. 40–168. М.: Наука.

Степугина Т. В. 2004. Государство и общество в Древнем Китае. Государство на Древнем Востоке / Отв. ред. Э. А. Грантовский, Т. В. Степугина, с. 375–448. М.: Вост. лит-ра.

Токарев С. А. (Ред.) 1991. Мифы народов мира: энциклопедия. Т. 1. М.: Советская Энциклопедия.

Токарев С. А. (Ред.) 1992. Мифы народов мира: энциклопедия. Т. 2. М.: Советская Энциклопедия.

Удальцова З. В. (Ред.) 1988. История Европы. Т. 1. М.: Наука.

Утченко С. Л. 1977. Политические учения Древнего Рима. М.: Наука.

Франкфорт Г., Уилсон Дж., Якобсен Т. 2001. В преддверии философии. Духовные изыскания древнего человека. СПб.: Амфора.

Фролов Э. Д. 1988. Рождение греческого полиса. Л.: Изд-во ЛГУ.

Циркин Ю. Б. 2001. От Ханаана до Карфагена. М.: АСТ, Астрель.

Циркин Ю. Б. 2004. Финикийский мир и арамейские государства Сирии. Государство на Древнем Востоке / Отв. ред. Э. А. Грантовский, Т. В. Степугина,
с. 256–299. М.: Вост. лит-ра.

Чегодаев М. 2001. Древний Египет: язык и культура. Древний Восток: Общность и своеобразие культурных традиций / Ред. О. И. Павлова, А. А. Немировский, с. 33–51. М.: ИВ РАН.

Чипирова Л. А. 1988. Земельные отношения в семейной общине по «Обелиску Маништушу». Вестник древней истории 2: 3–34.

Чубаров В. В. 1991. Ближневосточный локомотив: темпы развития техники и технологии в древнем мире. Архаическое общество: узловые проблемы социологии развития / Ред. А. В. Коротаев, В. В. Чубаров, с. 92–135. М.: Ин-т истории СССР АН СССР.

Чэбел П., Фейнман Г. В., Скальник П. 2006. По ту сторону государств и империй: вождества и неформальная политика. Раннее государство, его альтернативы и аналоги / Ред. Л. Е. Гринин, Д. М. Бондаренко, Н. Н. Крадин, А. В. Коротаев, с. 229–243. Волгоград: Учитель.

Шерашенидзе Д. М. 1986. Формы эксплуатации рабочей силы в государственном хозяйстве Шумера второй половины III тыс. до н. э. Тбилиси: Мецниереба.

Шеркова Т. А. 2004. Рождение ока Хора. Египет на пути к раннему государству. М.: Праксис.

Шифман И. Ш. 1963. Возникновение Карфагенской державы. М.; Л.: Изд-во АН СССР.

Шифман И. Ш. 1965. Земельные отношения в Палестине в первой половине
I тыс. до н. э. Вестник древней истории 4: 126–141.

Шифман И. Ш. 1967. К характеристике царских повинностей в Палестине в первой половине I тыс. до н. э. по данным библейской традиции. Вестник древней истории 1: 38–48.

Шифман И. Ш. 1982. Угаритское общество (XIV–XIII вв. до н. э.). М.: Наука.

Шифман И. Ш. 1989. Государство в системе социальных институтов в древней Палестине (вторая половина III – первая половина I тыс. до н. э.). Государство и социальные структуры на Древнем Востоке / Ред. М. М. Дандамаев, с. 53–85. М.: Наука.

Шифман И. Ш. 2004. Социально-политическое развитие древнего Переднеазиатского Средиземноморья. Государство на Древнем Востоке / Ред. Э. А. Грантовский, Т. В. Степугина, с. 226–255. М.: Вост. лит-ра.

Шнирельман В. А. 1989. Возникновение производящего хозяйства. М.: Наука.

Элиаде М. 1994. Священное и мирское. М.: Изд-во МГУ.

Элиаде М. 1998. Миф о вечном возвращении. СПб.: Алетейя.

Юсифов Ю. Б. 1968. Элам. Социально-экономическая история. М.: Наука.

Яйленко В. П. 1990. Архаическая Греция и Ближний Восток. М.: Наука.

Якобсон В. А. 1982. Новоассирийская держава. История древнего мира. Кн. 2. Расцвет древних обществ / Ред. И. М. Дьяконов, В. Д. Неронова, И. С. Свенцицкая, с. 28–45. М.: Наука.

Якобсон В. А. 1989. Цари и города Древней Месопотамии. Государство и социальные структуры на Древнем Востоке / Ред. М. М. Дандамаев, с. 17–37. М.: Наука.

Якобсон В. А. 2004. Становление империи и имперской идеологии в Древней
Месопотамии. Государство на Древнем Востоке / Ред. Э. А. Грантовский,
Т. В. Степугина, с. 124–131. М.: Вост. лит-ра.

Янковская Н. Б. 1957. Хурритская Аррапха. Вестник древней истории 1: 17–33.

Ярхо В. Н. 1963. Проблема ответственности и внутренний мир гомеровского человека. Вестник древней истории 2: 46–64.

Carneiro R. L. 1987. Cross-Currents in the Theory of State Formation. American Ethnologist 14: 756–770.

Carneiro R. L. 2000. The Muse of History and the Science of Сulture. New York: Kluwer Academic.

Claessen H. J. M., Oosten J. G. 1996. Ideology and the Formation of Early States. Leiden: Brill.

Claessen H. J. M., Velde P. van de. 1987. Early State Dynamics. Leiden: Brill.

Hallpike C. R. 1986. The Principles of Social Evolution. Oxford: Clarendon Press.

Polanyi K. 1968. Primitive, Archaic and Modern Economics: Essays of K. Polanyi. New York: Anchor Books.

Sahlins M. D. 1972. Social Stratification in Polynesia. London: University of Washington Press.

Service E. R. 1971. Primitive Social Organization. An Evolutionary Perspective. New York: Random House. 

[*] Для цитирования: Кондорский Б. М. 2023. Революционная концепция исторического развития (ранняя древность). Эволюция: Эволюция в философском аспекте / Отв. ред.
Л. Е. Гринин, А. В. Коротаев. Волгоград: Учитель. С. 108–165. DOI: 10.30884/978-5-7057-6378-8_04.

For citation: Kondorsky B. M. 2023. The Revolutionary Concept of Historical Development (in Early Antiquity). Evolution: Evolution in a Philosophical Perspective / Ed. by L. E. Grinin, A. V. Korotayev. Volgograd: Uchitel. Pp. 108–165 (in Russian). DOI: 10.30884/978-5-7057-6378-8_04.