Карл Менгер как социальный философ

скачать Автор: Букреев В. А. - подписаться на статьи автора
Журнал: Философия и общество. Выпуск №2(115)/2025 - подписаться на статьи журнала

DOI: https://doi.org/10.30884/jfio/2025.02.01

Букреев Владимир Александрович – соискатель кафедры философии, социологии и истории Воронежского государственного технического университета. E-mail: ceo@mirra-care.ru.

В настоящей статье обсуждается вклад известного австрийского экономиста, одного из авторов так называемой маржиналистской революции в экономической теории – Карла Менгера в социальную философию. (Трансформация мировоззренческо-методологических оснований социальной философии на рубеже XIX–ХХ вв. представляет собой объект исследования, вклад Карла Менгера в такого рода трансформацию – предмет исследования.)

Используя методы дискурсивного и концептуального анализа, автор показывает, что благодаря событию маржиналистской революции произошли важнейшие трансформации не только на уровне собственно экономической теории, но – что представляется еще более существенным – и на уровне господствующей в социально-гуманитарных науках того времени мировоззренческо-методологической парадигмы, то есть на уровне социальной философии

Если для «старой» – домаржиналистской – мировоззренческо-методологической парадигмы были, в частности, характерны установки на ме-тодологический холизм, принцип субстанциальности и эквивалентный обмен, то «новая» – маржиналистская – парадигма отказалась от принципа субстанциальности, а в качестве основополагающих приняла установки на методологический индивидуализм и неэквивалентный обмен.

Несмотря на то что «новая» мировоззренческо-методологическая парадигма в социально-гуманитарных науках или «новая» научно-исследовательская программа (Лакатос) в социальной философии продемонстрировала в ХХ в. прогрессивный сдвиг проблем (Лакатос), доказав свою эффективность и эвристичность, отечественная социальная философия не произвела в должной степени рефлексию мировоззренческо-методологических изменений, обусловленных маржиналистской революцией, не сделала соответствующие мировоззренческо-методологические выводы.

Настоящая статья призвана возместить имеющуюся лакуну в отечественной социальной философии, чем определяется и новизна, и актуальность проводимого в статье исследования. В статье рассматривается вклад Карла Менгера в замену «старой» мировоззренческо-методологический парадигмы понимания человека и общества на «новую» (что, собственно, и позволяет говорить о вкладе Менгера в социальную философию своего времени), производится глубокая мировоззренческо-методологическая рефлексия трансформаций парадигмальных оснований социальной философии, делаются соответствующие мировоззренческо-методологические выводы.

Ключевые слова: маржиналистская революция, мировоззренческо-методологическая парадигма, методологический холизм, методологический индивидуализм, принцип субстанциальности, эквивалентный обмен, неэквивалентный обмен.

Сarl Menger as a Social Philosopher

Bukreev V. A. 

This article discusses the contribution of Сarl Menger, a famous Austrian economist and one of the authors of the so-called marginalist revolution in economic theory, to social philosophy. The focus of the research is the transformation of the ideological and methodological foundations of social philosophy at the turn of the 19^th–20^th centuries. The focus is on Menger’s contribution to this transformation.

Using discursive and conceptual analysis methods, the author shows that the marginalist revolution brought about the most important transformations not only in economic theory, but also – what seems even more significant – in the ideological and methodological paradigm prevailent in the social sciences at that time. In other words, it impacted social philosophy.

If the “old” – pre-marginalist – worldview-methodological paradigm was characterized by methodological holism and the principles of substantiality and equivalent exchange, then the “new” – marginalist – paradigm abandoned the principle of substantiality, and adopted methodological individualism and non-equivalent exchange as its fundamentals.

The author states that the “new” ideological and methodological paradigm in the social sciences and humanities or the “new” scientific research program (Lakatos) in social philosophy demonstrated a progressive shift in problems (Lakatos) in the twentieth century, proving its effectiveness and heuristics. However, Russian social philosophy did not adequately reflect the ideological and methodological changes caused by the marginalist revolution, nor did it deaw the appropriate ideological and methodological conclusions.

This article aims to address a gap in Russian social philosophy, which is what makes the research conducted in this article both novel and relevant. It examines Сarl Menger’s contribution to the replacing the “old” ideological and methodological paradigm of understanding humans and society with a “new” one. This allows us to discuss Menger’s contribution to the social philosophy in his time. It provides a deep ideological and methodological reflection on the transformations in the paradigmatic foundations of social philosophy and draws appropriate ideological and methodological conclusions.

Keywords: marginalist revolution, ideological and methodological paradigm, methodological holism, methodological individualism, the principle of substantiality, equivalent exchange, non-equivalent exchange.

Введение

Родившемуся в 1840 г. в Галиции, имеющему чешские и немецкие корни, подданному Австрийской империи Карлу Менгеру суждено было стать выдающимся ученым-новатором социально-гуманитарного профиля.

Получивший юридическое образование К. Менгер в 1867 г. занялся экономической теорией. Он защищает докторскую диссертацию и уже в 1871 г. выпускает свою первую и главную книгу «Основания политической экономии» (Grundsätze der Volkswirt-schaft-slehre).

Эта прославившая Менгера книга ознаменовала собой мировоззренческий переворот в социально-гуманитарных науках и легла в основу так называемой маржиналистской революции в экономической теории.

Значение маржиналистской революции (основоположниками которой наряду с Менгером считаются английский ученый Уильям Стенли Джевонс и швейцарский экономист Леон Вальрас) для развития экономической науки трудно переоценить. Маржиналистская революция фактически ознаменовала конец классической политической экономии и перевела экономическую теорию на принципиально новые рельсы. Изменилось даже название экономической науки: первоначальное political economy сменилось (по крайней мере, в англоязычных странах) на economics.

Все успехи экономической теории в ХХ в. – а они весьма впечатляющи! – обязаны переводу экономической науки на язык экономикса.

Но надо понимать, что этот «перевод» есть лишь частный результат глобального мировоззренческого сдвига в социально-гуманитарных науках, когда мировоззренческо-методологическая парадигма понимания человека и общества, лежащая в основе классической политэкономии, уступила свое место новой – маржиналистской – мировоззренческо-методологической парадигме.

Значение маржиналистской революции выходит далеко за рамки сугубо экономической теории, распространяясь на всю область социально-гуманитарных дисциплин, включая сюда и соответствующего профиля философские науки.

Таким образом, ученый, внесший основополагающий вклад в смену вышеуказанных мировоззренческо-методологических парадигм, а именно К. Менгер, должен по праву числиться не только экономистом, но и философом, обозначившим новые для своего времени подходы и в философской антропологии, и в социальной, и в политической философии.

О специфике и значении идей К. Менгера в социальной философии и пойдет речь в настоящей статье.

Обсуждение и результаты

Для правильного понимания вклада маржиналистской революции и непосредственно К. Менгера в область философского знания надо напомнить фундаментальные установки господствующей к тому времени (маржиналистская революция приходится на 1870-е гг.) мировоззренческо-методологической парадигмы понимания человека и общества, в рамках которой мыслила, в частности, и классическая политэкономия.

Правомерно утверждать, что основной тон в европейской философии ХIХ в. задавала философия Г. В. Ф. Гегеля, в которой природа, общество, человек как продукт общества и, наконец, человеческое мышление выступали как последовательные этапы развития (разворачивания) Абсолютного Духа. В этом смысле целое превалировало (мыслилось как диахронически первичное) над частным, общее над индивидуальным, абстрактное над конкретным.

Человеческая личность при таком подходе рассматривалась и трактовалась как стопроцентный продукт общества. Считалось, что она формируется только за счет процесса социализации, полностью определяясь полученными воспитанием и образованием.

Классическая политэкономия, начиная с Адама Смита, также разделяла эту позицию. Как указывает М. В. Черников, «различия между людьми определяются – считал не знавший генетики А. Смит – “не столько природой, сколько привычкой, практикой и воспитанием”. А привычка, практика и воспитание задаются устройством человеческого общества, прогресс развития которого определяется уровнем развития техники и уровнем развития разделения общественного труда. При этом, – утверждал А. Смит, – различие человеческих способностей во всех случаях является “не столько причиной, сколько следствием разделения труда”» [Черников 2022: 63; Смит 2007: 77].

Хорошо известно, что марксистская социальная философия в целом и экономические воззрения Карла Маркса (начинавшего как правоверный [младо]гегельянец) опирались как раз на немецкую классическую философию и английскую классическую политэкономию [Ленин 1973]. Философские и экономические взгляды Маркса, таким образом, полностью укладываются и, соответственно, хорошо иллюстрируют господствующую в Европе ко времени маржиналистской революции мировоззренческо-методологическую парадигму понимания человека и общества.

Основными установками этой парадигмы можно, в частности, считать методологический холизм, субстанциональный подход и концепцию эквивалентного обмена.

Методологический холизм [Zahle 2020] утверждает, что в системе «индивид – общество» главным началом является общество, а индивидуальная личность – это лишь производное от общественного целого. Свою приверженность установке на методологический холизм Маркс со всей определенностью заявил уже в «Тезисах о Фейербахе», знаменитый шестой тезис которых гласит: «…сущность человека не есть абстракт, присущий отдельному индивиду. В своей действительности она есть совокупность всех общественных отношений» [Маркс 1955: 3]. Принципу методологического холизма Маркс не изменял и во всех последующих своих работах.

Субстанциональный подход наиболее рельефно проявился у К. Маркса в учении о стоимости. Как известно, Маркс много читал и тщательно штудировал Д. Риккардо, который доказывал, что труд наемного работника в промышленности – истинный источник богатств, а землевладельцы и финансисты обогащаются, не трудясь, в ущерб крестьянам и наемным рабочим [Аттали 2008: 69].

У Риккардо Маркс и заимствовал теорию трудовой стоимости, согласно которой стоимость – это некая субстанция, «закачивающаяся» в товар в процессе его изготовления и пропорциональная мере труда, затраченного работником в этом процессе. Причем Маркс даже радикализировал взгляды Риккардо. Если последний полагал так называемый живой труд лишь одним из источников стоимости, то Маркс считал его единственным.

В рамках такого – субстанционального – подхода развивалась К. Марксом и его теория рыночных отношений (товарного обмена). Почему, вопрошал Маркс, например, два аршина сукна стоят столько же, сколько пара сапог? Потому, отвечал он, что стоимость этих товаров равна, в том смысле, что так называемый абстрактный труд, затраченный на изготовление двух аршин сукна, равен абстрактному труду, затраченному на изготовление пары сапог.

Как, таким образом, можно видеть, К. Маркс в своих политэкономических воззрениях опирался на концепцию эквивалентного обмена, восходящую еще к Аристотелю. Маркс прямо на это указывает. Процитируем соответствующий фрагмент «Капитала».

«Прежде всего, – пишет Маркс, – Аристотель совершенно ясно указывает, что денежная форма товара есть лишь дальнейшее развитие простой формы стоимости, то есть выражения стоимости одного товара в каком-либо другом товаре; в самом деле, он говорит:

“5 лож = 1 дому” (“χλιναι πεντε αντιοιχιαζ”)

“не отличается” от:

“5 лож = такому-то количеству денег”

(“χλιναι πεντε αντι ... οσου αι πεντεχλιναι”).

Он понимает, далее, что стоимостное отношение, в котором заключается это выражение стоимости, свидетельствует, в свою очередь, о качественном отождествлении дома и ложа и что эти чувственно различные вещи без такого тождества их сущностей не могли бы относиться друг к другу как соизмеримые величины. “Обмен, – говорит он, – не может иметь места без равенства, а равенство без соизмеримости”» [Маркс 1960: 69].

«Другое дело, – пишет далее К. Маркс, – что Аристотель не может найти ту субстанцию, которая одинаково присуща сравниваемым вещам.

“В чем заключается то одинаковое, то есть та общая субстанция, которую представляет дом для лож в выражении стоимости лож?

Ничего подобного «в действительности» не может существовать”, – говорит Аристотель.

Почему? Дом противостоит ложу как что-то равное, поскольку он представляет то, что действительно одинаково в них обоих – и в ложе, и в доме. А это – человеческий труд.

Но того факта, что в форме товарных стоимостей все виды труда выражаются как одинаковый и, следовательно, равнозначный человеческий труд, – этого факта Аристотель не мог вычитать из самой формы стоимости, так как греческое общество покоилось на рабском труде и потому имело своим естественным базисом неравенство людей и их рабочих сил.

Равенство и равнозначность всех видов труда, поскольку они являются человеческим трудом вообще, – эта тайна выражения стоимости может быть расшифрована лишь тогда, когда идея человеческого равенства уже приобрела прочность народного предрассудка. А это возможно лишь в таком обществе, где товарная форма есть всеобщая форма продукта труда и, стало быть, отношение людей друг к другу как товаровладельцев является господствующим общественным отношением.

Гений Аристотеля обнаруживается именно в том, что в выражении стоимости товаров он открывает отношение равенства. Лишь исторические границы общества, в котором он жил, помешали ему раскрыть, в чем же состоит “в действительности” это отношение равенства» [Маркс 1960: 69–70].

Все эти фундаментальные установки классической (господствующей ко времени маржиналистской революции) мировоззренческо-методологической парадигмы – методологический холизм, субстанциональный подход, концепция эквивалентного обмена – были радикально пересмотрены К. Менгером.

Первым делом он отвергает методологический холизм как спекулятивное и не соответствующее эмпирическим фактам утверждение. Человеческий индивид, даже принявший все характерные для степени культурного развития своего общества знания, ценности, моральные и правовые нормы, отнюдь не выступает простым исполнителем усвоенного им когнитивного и общекультурного тезауруса, не действует строго по лекалам общественного целого.

Во-первых, у человека всегда имеют место индивидуальные, специфические именно для него (например, физиологические) потребности. Во-вторых, когнитивные и общекультурные «рекомендации», спускаемые от общества индивиду, множественны и неоднозначны – в зависимости от собственных интересов и желаний индивид может выбрать ту «рекомендацию» из спектра возможных, которая ему больше подходит для решения собственных задач.

Нельзя, таким образом, не признать, что человеческий индивид совершает свои поведенческие действия, выбирая, как правило, один вариант поведения из целого набора возможных вариантов, индивид постоянно решает и не может не решать проблему выбора.

Более того, как хорошо известно, только человеческий индивид, обладающий соответствующими физиологическими и когнитивными компетенциями, и может принимать управленческие решения, намечать линию будущего поведения. Никакой коллективный орган – парламент, партия, правительство, совет директоров и т. п. – не имеет такого рода компетенций. Решение, которое принимает парламент, правительство, партия, совет директоров и т. п., – это всегда некая равнодействующая решений, которые принимают отдельные индивиды – члены этих коллективных органов.

Учитывая вышеизложенное, надо признать, что для описания реального функционирования общества правильнее занимать позицию методологического индивидуализма, то есть начинать с индивида и рассматривать общество как результат сложения индивидуальных воль и действий, нежели позицию методологического холизма, который считает первичным общественное целое, а индивидуальную личность – производным от этого целого.

При этом нельзя не отметить, что установка на методологический индивидуализм отнюдь не есть «изобретение» Менгера. Эта установка не раз встречается в истории философских учений. В частности, с позиций методологического индивидуализма выступали представители английского утилитаризма Дэвид Юм, Джон Локк и, пожалуй, наиболее характерный в этом смысле представитель – Иеремия Бентам [1998].

Однако все предшествующие Менгеру философствующие приверженцы методологического индивидуализма встречались, как минимум, с двумя проблемами. Действительно, если за основу рассмотрения всех социальных явлений брать поведение индивида, надо признать, что эгоизм «правит бал». Индивид всегда выбирает из возможных вариантов поведения (например, из возможных экономических сделок) тот, который приносит ему наибольшую выгоду или пользу. Индивид, как стали выражаться экономисты, максимизирует свою индивидуальную функцию полезности.

Такая позиция не могла не вызвать резкой критики.

Во-первых, – главным образом приверженцами гуманизма – критиковалась аморальность или, скажем мягче, неэтичность этой позиции. Но, по большому счету, такая критика была не слишком страшной. Она эффективно парировалась указанием на то, что истина отнюдь не обязательно должна быть этически приемлемой.

Сложнее обстояло дело с другим критическим замечанием, замечанием сугубо когнитивного плана. Действительно, вопрошали критики, если каждый индивид максимизирует свою выгоду, свою функцию полезности, то как вообще возможен экономический обмен или торговля? Продавец ищет свою выгоду, покупатель свою. Это – «игра с нулевой суммой». Если кто-то выигрывает, то оппонент – проигрывает. Торговля, таким образом, – это всегда обман. Еще Анахарсис утверждал: «Рынок – это место, нарочно назначенное, чтобы обманывать и обкрадывать друг друга». А Люк Вовенарг фактически повторял: «Торговля – это школа обмана».

Именно эту – вторую – проблему установки на методологический индивидуализм и сумел – фактически первым – разрешить К. Менгер (что и знаменует его основной вклад в социальную философию!), показав, как возможен одновременно выгодный экономический обмен, обмен, в котором оба экономических агента одновременно увеличивают свою функцию полезности, или – в терминологии М. В. Черникова – свою интегральную функцию благополучия [Черников, Филатов 2018; Черников и др. 2020; 2023].

Разберем ход рассуждений Менгера.

Он начинает с прояснения основных понятий, можно сказать, философем экономической теории. В частности, понятий «благо» и «ценность».

Благо, по Менгеру, – это объект, способный удовлетворять (ту или иную) потребность человека. Сама эта способность определяется как полезность данного блага [Менгер 1992: 38].

Хозяйствующая деятельность человека есть не что иное, как приобретение и использование соответствующих благ для (в конечном счете) удовлетворения соответствующих потребностей. Причем вещь или элемент внешней для человека среды определяется последним как благо, если человек способен осознать возможность использования этой вещи для удовлетворения соответствующей потребности.

Как пишет К. Менгер, «для того, чтобы предмет стал благом, или, другими словами, для того, чтобы он приобрел характер блага, необходимо совпадение следующих четырех условий:

1) человеческой потребности;

2) свойств предмета, делающих его годным быть поставленным в причинную связь с удовлетворением этой потребности;

3) познания человеком этой причинной связи;

4) возможности распоряжаться предметом таким образом, чтобы действительно употреблять его для удовлетворения этой потребности.

Предмет только тогда становится благом, когда совпадают эти четыре условия, но если отсутствует хотя бы одно из них, то предмет не может быть благом» [Менгер 1992: 39].

Следует – отмечает далее австрийский экономист – проводить принципиальное различие между так называемыми экономическими и неэкономическими благами.

Если количество благ вполне достаточно для удовлетворения наличествующих потребностей, соответствующие блага определяются как неэкономические. Если же имеющихся в распоряжении человека благ недостаточно, то соответствующие блага выступают как экономические. Действительно, только в последнем случае возникает и решается специфически экономическая задача: как оптимальным образом распределить блага для максимальной степени удовлетворения всех имеющихся потребностей [см.: Роббинс 1993].

К. Менгер далее отмечает: «Разница между экономическими и неэкономическими благами в конечном счете зиждется на различии в отношениях между надобностью и доступным распоряжению количеством соответствующих благ», а это значит, что «экономический характер благ, как и неэкономический, не представляют чего-либо присущего благам [самим по себе], не есть их свойство» [Менгер 1992: 82].

Соответственно, и ценность блага не «присуща благам [самим по себе], не есть их свойство». Благо приобретает ценность только в условиях хозяйствующей деятельности, когда мы имеем дело с экономическими благами, когда – соответственно – количество имеющихся в распоряжении благ недостаточно для удовлетворения всех наличествующих потребностей.

Как пишет К. Менгер, «ввиду того, что часть [наличествующих] потребностей и без того должна оставаться неудовлетворенной, количество данного блага, доступное распоряжению, не может быть уменьшено ни на какую долю… в противном случае останется неудовлетворенной вовсе или лишь частью какая-нибудь потребность, до того удовлетворявшаяся…

Когда хозяйствующие лица приходят к осознанию этого обстоятельства, то есть когда они познают, что от каждой доступной их распоряжению доли количества данных благ, иными словами, от каждого конкретного блага… зависит удовлетворение одной из потребностей или, по крайней мере, большая или меньшая полнота удовлетворения, то эти блага для них получают значение, называемое нами ценностью» [Менгер 1992: 94].

Неэкономические же блага вообще ценности не имеют, причем не имеют ни меновой, ни потребительной ценности, поскольку «и ме-новая ценность, и потребительная составляют два понятия, подчиненные общему понятию ценности» [Там же: 98].

Как далее специально отмечает К. Менгер: «Если же многие исследователи народного хозяйства, не приписывая неэкономическим благам меновой ценности, все же приписывают им потребительную, а некоторые новейшие английские и французские экономисты стремятся вообще изгнать понятие потребительной ценности из нашей науки и заменить его понятием полезности, то это объясняется непониманием существенного различия между обоими вышеуказанными понятиями и явлениями жизни, лежащими в их основании.

Полезность – это годность предмета служить удовлетворению человеческих потребностей и потому (именно как познанная полезность) является общим условием характера благ. И неэкономические блага полезны в той же мере, как и экономические, вследствие своей годности удовлетворять человеческие потребности…

Отличие неэкономического блага от экономического заключается в том обстоятельстве, что удовлетворение человеческих потребностей не зависит от обладания нами конкретными количествами первого, но зависит от наличия в нашем распоряжении конкретных количеств второго; вследствие этого хотя блага первого рода и обладают полезностью, но лишь блага второго рода имеют для нас наряду с полезностью еще и то значение, которое мы называем ценностью» [Там же: 99].

Таким образом, ценность благ «основана на отношении благ к нашим потребностям, а не на их сущности. С изменением этого отношения должна также возникнуть или исчезнуть ценность» [Менгер 1992: 100].

«Ценность, – пишет К. Менгер, – это суждение, которое хозяйствующие люди имеют о значении находящихся в их распоряжении благ для поддержания их жизни и благосостояния, и потому вне их сознания она не существует.

Поэтому, – подчеркивает он, – также безусловно ошибочно называть благо, имеющее ценность для хозяйствующих субъектов, ценностью или же говорить о ценностях как о самостоятельных реальных предметах, как это делают экономисты, благодаря чему ценность объективируется. Объективно существуют только вещи, точнее говоря, количества их, а ценность их есть нечто, существенно от них отличное, а именно суждение, которое хозяйствующие индивиды себе составляют о значении, какое имеет наличие в их распоряжении количества благ для поддержания их жизни и благосостояния. Объективация ценности благ, по своему существу вполне субъективной, также много содействовала смешению основных понятий нашей науки» [Там же: 101].

Итак, если мы «установили, что в конечном результате для нас имеет значение лишь удовлетворение наших потребностей и что всякая ценность есть только перенесение этого значения на хозяйственные блага, то различие величины ценности отдельных благ, наблюдаемое нами в жизни, также основано на различии величины значения, какое представляет для нас удовлетворение потребностей, обусловленное наличием в нашем распоряжении данных благ» [Там же: 102].

При этом надо понимать, что «удовлетворение различных потребностей имеет для людей весьма различное значение, представляющее собой шкалу, начинающуюся значением, которое имеет для нас наша жизнь, и постепенно понижающуюся до значения, которое мы придаем скоропроходящему, незначительному удовольствию».

Кроме того, «удовлетворение до известной степени полноты какой-либо определенной потребности имеет для нас относительно наибольшее значение, дальнейшее удовлетворение – все меньшее, пока не наступит такое состояние, когда более полное удовлетворение соответственной потребности уже безразлично, а, наконец, и такое, когда всякий акт, имеющий внешнюю форму удовлетворения соответственной потребности, не только более не представля-
ет значения, но и, наоборот, становится бременем, страданием» (здесь, указывает М. В. Черников, Менгер фактически повторяет так называемый первый закона Госсена, говорящий, что потребительская ценность единицы блага уменьшается по мере увеличения количества единиц этого блага, «говоря современным языком, первая порция мороженого в жаркий день идет “на ура”, вторая – уже не так хороша, а пятая, возможно, вообще “в горло не полезет”» [Черников 2022: 58]).

Соответственно, чем больший обнаруживается дефицит благ, пригодных для удовлетворения соответствующей потребности, тем большую ценность начинают представлять данные блага.

Так, в частности, находится «ответ на вопрос, почему, например, фунт воды для питья не имеет для нас никакой ценности при обыкновенных условиях, тогда как весьма малая частица фунта золота или бриллиантов имеет всегда высокую ценность?» [Менгер 1992: 120].

К. Менгер по этому поводу пишет: «Бриллианты и золото редки… Наоборот, вода для питья имеется на земле в большом количестве… Поэтому люди имеют возможность удовлетворять лишь важнейшие потребности из тех, удовлетворению которых служат золото и бриллианты, а свою потребность в воде они не только могут вполне удовлетворить, но еще спокойно глядеть, как большие количества этого блага остаются без употребления, так как нет возможности использовать все доступное их распоряжению количество. От конкретных количеств воды для питья при обыкновенных условиях не зависит ни одна человеческая потребность в том смысле, что при отсутствии в распоряжении людей этого конкретного количества ни одна потребность не осталась бы неудовлетворенной, тогда как по отношению к золоту и бриллиантам даже наименее важные изо всех потребностей, покрываемых всем доступным распоряжению количеством, все еще имеют для хозяйствующего лица относительно высокое значение. Поэтому конкретные количества воды для питья не имеют обыкновенно никакой ценности для хозяйствующих людей, конкретные же количества золота или бриллиантов имеют весьма высокую ценность.

Все это относится к обыкновенным условиям жизни, когда вода доступна распоряжению в изобилии, а бриллианты и золото – в весьма ограниченном количестве. В пустыне же, где от одного глотка воды нередко зависит жизнь путешественника, можно представить себе обратный случай, когда от фунта воды зависят более важные удовлетворения потребностей, нежели даже от фунта золота. Вследствие этого в данном случае ценность фунта воды должна была бы быть для такого индивида большей, чем ценность фунта золота» [Менгер 1992: 120–121].

Но, когда уясняется, что ценность «не есть нечто, присущее благам, не свойство их», что «она еще менее представляет собой самостоятельную вещь», становится понятным, что «нет препятствий к тому, чтобы благо имело ценность для одного хозяйствующего субъекта, а для другого, при иных условиях, не имело ее. …Мера ценности также, безусловно, субъективной природы, и поэтому благо может сообразно различию в круге потребностей и доступном распоряжению количестве иметь для одного хозяйствующего субъекта большую ценность, а для другого малую, для третьего – совсем никакой» [Там же: 124–125].

Такое разъяснение и ведет к решению (второй) проблемы методологического индивидуализма, то есть того, как возможен одновременно взаимовыгодный обмен экономическими благами между хозяйствующими субъектами, обмен, в котором каждый из партнеров обмена получает выгоду, увеличивая совокупную ценность имеющихся у него благ.

«Обменная операция, – пишет по этому поводу М. В. Черников, – осуществляется только в том случае, если ценность отчуждаемого индивидом блага (согласно имеющейся у данного индивида в данный момент времени ценностной иерархии) меньше, нежели ценность приобретаемого в результате данной обменной операции блага. Причем из всех возможных в данный момент времени обменных операций выбирается та, которая несет наибольшую добавленную ценность (опять же согласно имеющейся у индивида ценностной иерархии).

Так выстраивается общий принцип всего основанного на проведении обменных операций поведения индивида. Согласно этому принципу, поведение индивида всегда имеет максимизирующий характер, оно направлено на (субъективно определяемую) максимизацию совокупной ценности имеющихся в распоряжении индивидов благ.

А при встрече индивидов, характеризующихся отличающимися конфигурациями избыточных и дефицитных (для них) благ, и, следовательно, различными ценностными иерархиями, между этими индивидами естественным образом устанавливается обменное взаимодействие, носящее, что особо следует подчеркнуть, ценностно неэквивалентный характер. Каждый индивид склонен обменять свое, относительно избыточное и потому менее ценное с его точки зрения благо на чужое, относительно дефицитное и потому приобретающее в глазах данного индивида большую ценность благо» [Черников 2022: 72].

Для пущей наглядности К. Менгер иллюстрирует такого рода обменные операции на примере двух фермеров, каждый из которых специализируется на разведении, один – лошадей, а другой – коров, но для ведения хозяйства одинаково нуждающихся и в коровах, и в лошадях. Пусть, рассуждает Менгер, один из фермеров имеет 10 коров и 0 лошадей, а другой, наоборот, 10 лошадей и 0 коров. При одинаковой ценности лошади и коровы первая лошадь и первая корова будут иметь для каждого фермера ценность, допустим, 10 единиц, но уже вторая (согласно первому закону Госсена) – 9 единиц, третья – 8 и т. д. Десятая же и лошадь, и корова будут иметь ценность 1 единица.

Возможен ли между этими фермерами одновременно взаимовыгодный добровольный экономический обмен? – задается вопросом Менгер. И если да, то до каких пор будет такой обмен продолжаться?

Ответ вполне очевиден. Конечно, возможен. В первом раунде такого обмена каждый из фермеров отдает свою десятую лошадь (корову), а получает взамен первую корову (лошадь), то есть каждый из фермеров одновременно увеличивает свою совокупную ценность на 9 единиц. Во втором раунде меняется уже девятая лошадь (корова) на вторую корову (лошадь), так что у каждого фермера добавленная ценность составит 7 единиц. Аналогично в третьем раунде у каждого фермера добавленная ценность 5 единиц, в четвертом – 3 единицы и в пятом – 1 единица. После пятого раунда одновременно взаимовыгодный обмен становится невозможен и экономический обмен, как это и происходит в реальности, должен прекратиться.

Таким образом, положение о том, что экономический обмен не бывает эквивалентным, а всегда является неэквивалентным, в том смысле, что каждый участник обмена вступает в него только с целью увеличить свою совокупную ценность (отдавая меньшую ценность и приобретая бóльшую ценность), находит в работе Карла Менгера убедительное обоснование.

Заключение

Вклад одного из основателей новой экономической теории, пришедшей на смену классической политической экономии, а именно – экономикса, одного из авторов маржиналистской революции – К. Менгера в социальную философию следует признать весьма значительным.

К. Менгер де-факто сформулировал и обосновал новую для своего времени мировоззренческо-методологическую парадигму понимания человека и общества, в которой на место фундаментальных принципов «старой», доминирующей в социальной философии ХIX в. мировоззренческо-методологической парадигмы понимания человека и общества пришли, по сути, альтернативные принципы. Принцип методологического холизма был заменен на принцип методологического индивидуализма, принцип субстанциальности был дискредитирован, и (вытекающий из принципа субстанциальности) принцип эквивалентности экономического обмена был заменен на принцип неэквивалентности.

Новая – маржиналистская – мировоззренческо-методологическая парадигма понимания человека и общества уже в ХХ в. получила полноценные «права гражданства» в мировом научном сообществе (но, к сожалению, не в советском научном сообществе, догматически исповедовавшем марксистскую философию и, соответственно, «старую» мировоззренческо-методологическую парадигму понимания человека и общества) и убедительно продемонстрировала свои и эффективность, и эвристичность, обеспечивая как определенного рода научно-исследовательская программа «прогрессивный сдвиг проблем» [Лакатос 2008] в социальной философии.

Литература

Аттали Ж. Карл Маркс: мировой дух. М. : Молодая гвардия, 2008.

Бентам И. Введение в основания нравственности и законодательства. М. : РОССПЭН, 1998.

Лакатос И. Фальсификация и методология исследовательских программ / И. Лакатос // Избр. произведения по философии и методологии науки. М. : Академический Проект; Трикста, 2008. С. 281–463.

Ленин В. И. Три источника и три составных части марксизма / В. И. Ленин // Полн. собр. соч.: в 55 т. Т. 23. М. : Изд-во полит. лит-ры, 1973. С. 40–48.

Маркс К. Тезисы о Фейербахе / К. Маркс, Ф. Энгельс // Собр. соч.: в 50 т. Т. 3. М. : Гос. изд-во полит. лит-ры, 1955. С. 3–4.

Маркс К. Капитал. Критика политической экономии. Т. 1. Книга I / К. Маркс, Ф. Энгельс // Собр. соч.: в 50 т. Т. 23. М. : Гос. изд-во полит. лит-ры, 1960.

Менгер К. Основания политической экономии // Австрийская школа в политической экономии: К. Менгер, Е. Бем-Баверк, Ф. Визер / сост. В. С. Автономов. М. : Экономика, 1992. С. 32–242.

Роббинс Л. Предмет экономической науки // THESIS. 1993. Вып. 1. С. 10–23.

Смит А. Исследование о природе и причинах богатства народов. М. : Эксмо, 2007.

Черников М. В. Разбираясь с марксизмом. Воронеж : Изд-во ВГТУ, 2022.

Черников М. В., Перевозчикова Л. С., Авдеенко Е. В. Понимание человека: социально-философский анализ. Воронеж : Изд-во ВГТУ, 2023.

Черников М. В., Филатов Д. А. Модель человека в современном научном познании // Вестник ВГУ. Сер.: Философия. 2018. № 1. С. 71–90.

Черников М. В. Филатов Д. А., Букреев В. А. Принципы ведения «поведенческих войн»: современный научный подход // Информационные войны. 2020. № 3(55). С. 32–41.

Zahle J. Methodological Holism in the Social Sciences // Stanford Ency-clopedia of Philosophy / ed. by E. N. Zalta, U. Nodelman. Stanford : Stanford University, 2020.

 

 

---

* Для цитирования: Букреев В. А. Карл Менгер как социальный философ // Философия и общество. 2025. № 2. С. 5–21. DOI: 10.30884/jfio/2025.02.01.

For citation: Bukreev V. A. Сarl Menger as a Social Philosopher // Filosofiya i obshchestvo = Philosophy and Society. 2025. No. 2. Pp. 5–21. DOI: 10.30884/jfio/ 2025.02.01 (in Russian).