Немецкий романтизм и концепция субъекта
скачать Автор: Русаков С. С. - подписаться на статьи автора
Журнал: Философия и общество. Выпуск №2(115)/2025 - подписаться на статьи журнала
DOI: https://doi.org/10.30884/jfio/2025.02.06
Русаков Сергей Сергеевич – кандидат политических наук, доцент кафедры гуманитарных и социальных дисциплин Государственного института экономики, финансов, права и технологий. E-mail: rusakovsergey456@gmail.com.
Статья посвящена проблеме исследования влияния немецкого романтизма, в особенности йенского периода, на формирование философских идей, касающихся концепции субъекта. Объектом исследования являются философские и художественные произведения немецких романтиков, а предметом – идеи, касающиеся формирования концепции субъекта на стыке XVIII–XIX вв. Актуальность исследования связана с необходимостью прояснения основных концептов немецкого романтизма и выявления их философского потенциала. В работе проанализированы такие концепты, как хаос, марионетка, человековластие, ирония, развоплощение и симплификация, а также приведен целый ряд примеров из художественной литературы, демонстрирующих идеи ключевых авторов данного интеллектуального движения. С помощью сравнительно-критического метода и концептуального анализа автор пытается показать, как ранний немецкий романтизм аккумулирует идеи Просвещения в лице И. Канта и И. Г. Фихте, и, подвергая их значительной критической трансформации, используя идеи иррационализма и магического реализма, а также обращаясь к новым художественным приемам, формирует первые иррациональные представления о концепции субъекта в начале XIX столетия. Новизна исследования заключается в выводе, согласно которому немецкий романтизм выдвигает идею двойственной субъективности: с одной стороны, человек вынужден бороться с миром с помощью разума, а с другой – должен сплести свою судьбу с миром через любовь или веру, отказавшись от части своей рациональной субъективности.
Ключевые слова: романтизм, субъект, Ф. Шеллинг, Ф. Шлегель, А. Шлегель, Л. Тик, Новалис.
German Romanticism and the Concept of the Subject
Rusakov S. S.
The paper is devoted to the study of the influence of German Romanticism, especially during the Jena period, on the development of philosophical ideas related to the concept of the subject. The study focuses on the philosophical and other works of German romantics, and examines the ideas of the formation of the concept of the subject at the turn of the 18th–19th centuries. The relevance of the study lies in the need to clarify the basic concepts of German Romanticism and identify their philosophical potential. The paper analyzes concepts such as chaos, puppetry, human power, irony, disincarnation and simplification, and provides a number of examples from literature to demonstrate the ideas of the key authors of this intellectual movement. With the help of a comparative-critical method and conceptual analysis, the author attempts to show how early German Romanticism accumulates the ideas of the Enlightenment, as represented by Immanuel Kant and Johann G. Fichte. By subjecting their concepts to a significant critical transformation and using the ideas of irrationalism and magical realism, as well as referring to new artistic techniques, the author formulates the first irrational views on the concept of the subject at the beginning of the 20th century. The novelty of the study lies in the conclusion that German Romanticism puts forward the idea of dual subjectivity: on the one hand, a person is forced to fight the world with the help of reason, and on the other hand, they must weave their fate with the world through love or faith, abandoning part of his rational subjectivity.
Keywords: Romanticism, subject, Friedrich Schelling, Friedrich von Schlegel, August Wilhelm Schlegel, Ludwig Tieck, Novalis.
Немецкий романтизм, начав свой путь в литературе, оказал немалое влияние на немецкую философию конца XVIII – начала XIX в. Объединяя самые разные точки зрения, идеология немецкого романтизма критиковала оптимизм просветителей, а также этический и эстетический рационализм своего времени. С другой стороны, представители этого течения намеревались с помощью иронии, иррациональных доводов и слияния с природой предложить альтернативный путь развития как общества, так и человека [Слесарев 2014: 177–184]. Безусловно, сами романтики непосредственно не создавали концепцию субъекта, но их идеи повлияли на дальнейшее понимание места человека в мире, пределов и возможностей его существования, а также способов утверждения своей субъективности.
Предшественниками немецкого романтизма были штюрмеры, то есть члены движения «Буря и натиск», главными представителями которого являлись И. Г. Гердер, И. В. Гёте, Ф. Клингер и Ф. Шиллер. Среди работ, которые стали трамплином для развития немецкой романтической мысли, стоит отметить работу И. В. Гёте – «Винкельман и его век», Ф. Шиллера – «Письма об эстетическом воспитании человека» и И. Г. Гердера – «Письма для поощрения гуманности». Примерно с 1770-х по 1790-е гг. данное направление продвигало идею отказа от культа разума, развития эмоциональности в человеке и утверждения необходимости проявления крайнего индивидуализма.
На рубеже веков появляется йенский романтизм (братья В. Шлегель и Ф. Шлегель, Новалис, Л. Тик), где свое развитие получают концепты хаоса, иронии, свободного от морали субъективизма, мир как индивидуальность, двойственность мира. Вслед за ними образуется гейдельбергский романтизм (А. фон Арним, Й. фон Эйхендорф, братья Я. Гримм и В. Гримм), развивающий гердеровскую идею «народного духа» и ищущий синтез материи и духа, сознания и чувства в народном и историческом общем – в фольклоре. Вырождение романтизма связывается со швабской школой (Л. Уланд, Г. Шваб, В. Гауф, Э. Мёрике), где воспевалась народная непосредственность и наивный мистицизм, получившие большее распространение в музыкальной культуре, нежели в философской литературе. Таким образом, очевидно, что наиболее важные идеи романтизма были заложены первым поколением в Йене, тем более что поэты этого периода находились в достаточно тесных связях с основными немецкими классическими философами.
Общеизвестно, что Ф. Шеллинг в последнем десятилетии XVIII в. был участником йенского кружка и близким товарищем А. В. Шлегеля, однако, будучи профессиональным философом, Шеллинг не мог разделять несколько фундаментальных идей романтизма. Во-первых, если ирония, столь любимая немецкими романтиками, предполагала невозможность рационального и систематического познания мира и объяснения творческого акта, то точка зрения Шеллинга предполагала построение строгой системы натурфилософии и трансцендентальной философии, включающей в себя объяснение происхождения творчества. Во-вторых, художник (автор, субъект, личность) в представлении романтиков является бессознательным орудием высшей силы. Он постигает природы лучше ученого, но делает это неосознанно, теряя свою субъективность, то есть здесь автор (художник, творец) принадлежит своему произведению, а не оно ему. Шеллинг отрицает такую позицию, настаивая на том, что творчество выражает единство бессознательного и сознательного, а значит, творец – двойственный субъект, синтезирующий художественный беспорядок, тянущийся из природы, и научную упорядоченность, производимую разумом. Видно, что концепт субъекта у Шеллинга на рубеже XVIII и XIX вв. находится под влиянием Шиллера, с одной стороны, и Канта – с другой.
Вильгельм Шлегель, старший из двух братьев, подражал непосредственно Ф. Шиллеру, но также находился под сильным влиянием Данте. Он полностью продолжал идеи Шиллера в плане критики неспособности И. Канта объяснить духовную натуру человека [Гайм 2007: 142]. В отличие от своего младшего брата он обладал в большей степени филологическим даром, нежели философским складом ума, и закрепил свое положение в ряду романтиков как критик и новатор в теории перевода. С 1802 г. в своих берлинских лекциях, которые он читал после разлада между романтиками в Йене, Шлегель продолжал синтезировать поэзию и философию, но принципиальных концептов не выдвигал.
Младший брат Фридрих Шлегель хоть и в меньшей степени, но также последовал за Ф. Шиллером и более всего хотел разрешить проблему соотношения свободы и судьбы. Постепенно подвергаясь влиянию И. Канта, а позже и И. Г. Фихте, он настаивал на том, что в действительности существует только наше собственное Я, но само это существование возможно только в действии. Действуя, человек как субъект создает мир вокруг себя, который является его собственным отражением. Тем не менее чаще всего этот мир все равно не показывает сущность нашей души, то есть наш мир не говорит нам, какие мы на самом деле внутри. Ф. Шлегель верит, что настоящим образом мы можем отражать самих себя в окружающем мире только тогда, когда действуем согласно свободной нравственной воле [Гайм 2007: 218]. Свобода и субъективизм, объединенные Ф. Шлегелем в понятии «музыка жизни», выражают романтический мир прекрасных возможностей, где каждый строит свою, ничем и никем не ограниченную жизнь [Берковский 2021: 109]. Именно Ф. Шлегель создал большую часть фундаментальных философских концептов, свойственных романтизму: хаос, ирония и мир как индивидуальность.
Хаос становится важной категорией романтиков, которая перекочевала к ним из античной философии. Известно, что романтикам близка категория свободы, а свобода, по их мнению, возможна лишь в хаосе. Фридрих Шлегель выражал сожаление, что у Канта отсутствовала категория «почти» (нем. Beinave) [Там же: 22], то есть его интересовала принципиальная недосказанность мира, недостроенность бытия, перед лицом которой человек выстраивает свою субъективность. В ранних произведениях романтиков хаос оценивается положительно, ведь в их представлении темный хаос порождал светлые миры, красоту, счастье и т. д. (братья Шлегель, ранний Ф. Шеллинг и ранний Новалис). В более поздних произведениях йенских романтиков хаос воспринимается как негативное понятие, источник зла, запутанности и неприветливости мира, стоящего перед человеком (поздний Новалис, Л. Тик, поздний Ф. Шеллинг). Однако в обоих случаях концепт хаоса направлен на борьбу с нормами (в этическом плане) или с догматами (в гносеологическом плане). Ни в поведении, ни в познании нельзя опираться на установившийся однажды порядок (космос), но необходимо сохранять в сознании первоначальную стихию, предшествующую порядку (хаос): «Хаос есть та запутанность, из которой может возникнуть мир» [Арним 1980: 166–167].
Романтическая ирония – главный концепт, захлестнувший весь романтизм йенского периода, – предполагает отсутствие истины в творящемся хаосе или в готовых фактах (эту проблему истины как сращения множества истин позднее будет разрешать Гегель) и установку субъекта на постоянный выход за собственные пределы сознания. По словам Ф. Шлегеля, ирония должна определяться как «сознание неразрешимого противоречия между безусловностью и условностью, между невозможностью и необходимостью» [Гайм 2007: 256]. Ирония отвечает за познание субъектом окружающего мира и выступает главным объяснительным механизмом того, как человек должен устроиться в данном ему мире. Но романтиков не интересовал механизм поиска истины, их задачей было утверждение некого способа постоянно отменять торжество ума над фактами, втискивая человека в «бесконечное томление» собственных сомнений, и жить в мире постоянно ускользающей действительности. В конечном счете, ирония подтверждает два основных аспекта представлений романтиков о субъекте – идею о несовместимости различных стремлений и идею о безусловной свободе человека. На этой стадии своего философского развития Ф. Шлегель еще находится во власти системы И. Г. Фихте.
Идея мира как индивидуальности превращается в концепт вместе с углублением знаний философских систем самим Ф. Шлегелем, ведь в конечном итоге он объединит философию Я Фихте, философию универсума Шлейермахера и реализм Спинозы. Первоначально системы Канта и Фихте были для него едва ли не образцовыми, но в одинаковой степени незавершенными. Романтический идеализм Ф. Шлегеля настаивает, что категория бытия является лишь полезной видимостью, но, будучи постигнутой человеком, тут же исчезает, оставляя новую цель, которая позволяет субъекту находиться в постоянном становлении. Категория целостности, проистекающая из тождества субъекта и объекта и представляющая собой замыкание различия и единства, наилучшим образом отражает принцип единства противоположностей, то есть неразличимость субъективного и объективного. Если для Фихте Я означает одновременно субъект и объект, то для Шлегеля-младшего Я становится объектом для себя самого [Шлегель 1983: 155]. Согласно его подходу, Я обретается в мышлении, а затем, через созерцание, мы забываем обретенное Я и попадаем под власть внешнего предмета, то есть вещи. «Таким образом, в восприятии Я теряется
в предмете, а в мышлении оно теряет предмет. Шлегель находит выход из ситуации: он соединяет предмет и мышление посредством образа» [Епанчинцев 2014: 82–84]. Несмотря на то что в более поздних «Идеях» он подменяет какой-либо образ вполне конкретным, становящимся Божеством, общий фарватер философских воззрений неизменен – бесконечная субстанция и индивиды связаны посредством образа, а индивид – образ единой и бесконечной субстанции. Таким образом, объединяя бесконечность объекта и ограниченность жизни субъекта, Ф. Шлегель получает субъекта-в-бесконечном-становлении. Эти идеи, безусловно, уже в более концептуальном ключе будет развивать Ф. Шеллинг, разрабатывая концепт «Абсолютного Я».
Проблемный роман «Люцинда» и незаконченный критический роман «Флорентин» (написанный женой Ф. Шлегеля) становятся в творчестве романтиков важной вехой. Оба романа обделены художественной глубиной и выверенной формой, но представляют собой связь философских воззрений младшего Шлегеля с ранними Новалисом и Тиком, поскольку выставляют любовь важнейшим условием становления субъективности человека. Подрывая изнутри буржуазные представления об институте брака, «Люцинда» предлагает взглянуть на всю полноту любовных отношений мужчины и женщины как на сложную совокупность духовного и физического, томления и обладания, противоречий и несовпадений, а не только на свод строгих правил супружеской жизни, ограничивающих человека как субъекта средствами морали. Несмотря на холодную реакцию других романтиков на данное произведение, оно стало прекрасным примером слов Новалиса, который различал добродетель как следствие соблюдения норм благопристойности, а невинность как внутреннее состояние личности, свободное от этического диктата. Таким образом, с одной стороны, в этом романе перо Ф. Шлегеля выразило важную установку романтической школы по поводу субъективности: степень подчинения этики поставлена в прямую связь с уровнем духовного развития личности,
а с другой – автор подчеркивает, что любовь завершает мужское и женское начало до полной и целостной человечности (то есть субъективности) [Максимов 2015: 214–213]. Впрочем, некоторые оценивали эти романы как восхваление культа гениальности, утвердившее в этике того времени исключительно опасное понимание индивидуальной свободы [Гайм 2007: 286].
Фридрих фон Гарденберг настаивал на том, что человек как субъект впал в косность или «заснул» относительно собственной физиологии, считая, что никаких изменений более не предвидится, в то время как органы чувств и человеческая физиология – единственный способ одухотворенного возвышения. Чувства ставились им выше мысли, если говорить о познании мира. Это подтверждается повестью «Ученики в Саисе», где Гиацинт, находясь в поиске истины, находит ответ в Розенблютхен, поскольку, как указывает Новалис, познание равно эросу, любовному взаимопроникновению душ (здесь шеллинговская «душа мира» трактуется как женская душа). Чувственность Новалиса занимает приоритетное место перед рассудочностью в вопросах познания истины.
Вдохновленный произведением И. В. фон Гёте «Годы учения Вильгельма Мейстера» Новалис напишет «Генриха фон Офтердингена», где подчеркивает дух свободы и самосуществования. Главные герои и у Гёте, и у Гарденберга занимаются самосубъективацией, то есть воспитывают и строят самих себя. Офтердинген показывает, как абсолютно новая душа входит в мир и как лирично и мягко мир проходит сквозь нее, наполняясь жизнью и заряжаясь внутренней энергией человека. Статичный мир начинает движение вслед за динамичной душой человека – это максимализированный субъективизм (человековластие, как пишет Новалис), разрастающийся у автора до немыслимых пределов. Перед новой душой, то есть перед зарождающейся субъективностью мир теряет прежние сцепления и закономерности, свою застылость и закостенелость. Н. Берковский называет литературный метод Новалиса симплификацией, но это же понятие можно рассмотреть как философский концепт.
Симплификация предполагает, что под влиянием человека и его деятельности простые и незначительные элементы действительности или его величины, заточенные в мировом порядке, обретают свою волю и заставляют мир, отступив от прежнего порядка, через хаос перестроиться в новые соединения. Новалис отодвигает итоги и величины разных процессов человеческой жизни, и тем самым они получают свободу движения и обретают ранее подавленные возможности существования. В этом романе симплификация встречается неоднократно и имеет социальные (материальный труд является еще прекрасным творчеством, пока его не облачают в рынок или частную собственность), эстетические (золото прекрасно в короне или реликвиях, пока не обретает форму денег) и этические (путешествующие торговцы хороши для обмена рассказами, но не для торгового обмена) последствия.
В этом же романе получает свое воплощение и другой концепт школы романтизма – развоплощение. Поэзия, согласно Новалису, растворяет чуждое бытие в своем собственном, а философия выводит предмет из флегмы и придает ему новую жизнь. Все персонажи романа растворены в собственном философствовании о мире (рудокоп о шахтах, крестоносец о войне, Клингзор о поэзии и т. д.). Завершение этого недописанного романа угадывается в сказке Клингзора, где душа мира Фрейя и возрожденный рай Джинистан вновь названы женскими именами. Любовь – один из ключевых мотивов магического идеализма и романтизма в целом, и у Новалиса его человековластие должно быть тесно связано не с деспотизмом, а с любовью к природе во всей ее полноте. В последних произведениях «Гимны к ночи» и «Духовные песни» его идеи не прекратят свое существование, но благодаря жизненным трагическим обстоятельствам обретут «темный смысл», будучи оформленными в символизм сумерек, ночи, смерти и т. п.
Новалис, создав свой магический идеализм, становится антиподом И. Г. Фихте, поскольку если второй с помощью воли хочет добиться уничтожающей власти над миром, то первый изгоняет из человека как субъекта любой автоматизм или бессознательное, передавая ему полное управление над своей жизнью [Берковский 2021: 39]. Кроме того, Новалис разводит понятия «душа», в которой человек содержится во всех своих возможностях (шеллинговские потенции), и «характер», с помощью которого человек соприкасается с действительностью и либо находит компромисс с миром, либо становится подчиненным ему [Берковский 2021: 44].
Людвиг Тик, не менее важный писатель йенского периода, написал гораздо больше произведений, при этом начиная с работ, более всего похожих на шиллеровские произведения, например «Алла-Моддин», и заканчивая исключительно романтическими произведениями, такими как «Руненберг» и «Белокурый Экберт». Некоторые произведения Тика («Странствования Франца Штернбальда»), как и у Новалиса, походят на работы Гёте (вдохновение от «Годов учения Вильгельма Мейстера») в том смысле, что в них описывается жизненный путь юноши, страстно любящего искусство, от низших сфер первоначального воспитания души к сфере знатного общества [Гайм 2007: 142]. Тем не менее в первую очередь Л. Тик высмеивает идеи Просвещения и обращает преимущественное внимание на эстетику («Принц Цербино», «Кот в сапогах», «Свет наизнанку») [Там же: 110].
Самым значительным его романом, как писал Ф. Шлегель, является «Вильям Ловелль», где, соблюдая художественный реализм того времени, Тик расправляется с основными ценностями просветительства. Одним из главных романтических концептов, демонстрируемых в данной работе, является концепт хаоса, то есть представление о мире как о месте, где личная инициатива субъекта нивелируется неуправляемыми последствиями и ночными силами. Постоянно творящийся хаос создает ситуацию, в которой мир предстает перед человеком у Тика, в отличие от того же Новалиса, как неприветливое, чужое и постороннее место, что сближает его настроение с экзистенциальным пафосом.
Кроме того, в «Ловелле» появляется необычный для романтиков концепт марионетки. Так, главный герой постоянно действует под чужими внушениями и незаметно для самого себя становится жертвой опутывающих его интриг. Жизнь самого Ловелля-младшего состоит из множества историй других персонажей, и его личность складывается не как монолитная целостность, а как сшитая из множества лоскутов ризома. В этом смысле роман утверждает некоторую ограниченную или даже потерявшую автономность субъективность человека, полностью зависящую от внешних сил, но находящуюся в иллюзии собственного принятия решений.
С другой стороны, «Странствования Франца Штернбальда» являются антитезой «Ловеллю», и именно здесь чувствуется сближение с ранним Новалисом, хоть последний и обладал большим философским даром построения художественных утопий. Это более «светлое» произведение, но отсутствие поэтичности превращает его в простое возвышение человеческого труда и творчества в духе Ренессанса.
«Жизнь и смерть святой Генофефы» и «Император Октавиан» были во многом подвержены влиянию «Речей» Шлейермахера и свидетельствуют о том, что религия гармонично могла сочетаться с романтическим мировоззрением. История Генофефы посвящена любви, в которой Тик видел духовность особого рода (сближаясь с Новалисом), желанию возможного и невозможного, но, в отличие от произведений других романтиков, космос здесь явственно вытесняет хаос. В книге не видно разрывов во времени или пространстве, не нарушены связи между персонажами, а жизнь протекает плавно и без театральных условностей. Чувственность, с помощью которой романтики хотели преодолеть разумность Фихте, развита здесь наилучшим образом, представлена как инструмент познания мира и, в сочетании с иррационализмом, конструирует мир для каждого персонажа.
Другие работы у Л. Тика не развивают романтический концепт развоплощения. Например, «Карл фон Бернек», или «Петер Леберехт. История без приключений», или «Достопримечательное жизнеописание его величества Абрагама Тонелли» показывают нам проблемы малых людей и их малых дел. Именно в этих работах автор показывает, как простая массовая жизнь обосновывает бытие, предсодержит в себе весь универсум и устанавливает всем понятный порядок (тиковский космос и здесь противостоит хаосу Новалиса).
Известные сказки Л. Тика, такие как «Кот в сапогах», «Синяя борода», «Красная Шапочка», «Принц Цербино», подчеркивают романтическую иронию, критикуя бюргерство или «мнимую» прекрасность мира. Однако всю силу иронии он показывает в новеллах «Белокурый Экберт» и «Руненберг», где демонстрирует узость человеческой души и иллюзорную ценность золота для человека, за которым мерещится власть. Ирония заключается в том, что чрезвычайное стремление к золоту в итоге приводит к порабощению души, следовательно, и к потере самостоятельности субъекта. В первой новелле золото в родстве с кровопролитием приводит героя к полному помрачению ума и внутреннему распаду. Кроме того, здесь вновь вводится тема мнимости мира, окружающего человека, только героем здесь управляют не другие люди с помощью интриг, а мировые «темные» силы.
В конечном итоге «Руненберг» и «Экберт» стали последними романтическими работами Тика, после чего он решил найти покой в стиле бидермейер, как старший Шлегель в академических занятиях, младший Шлегель в католицизме, а Шеллинг в философствовании мюнхенского и берлинского периодов.
Таким образом, немецкий романтизм предлагал философской мысли своего времени целый ряд порой противоречивых, а порой вполне уместных концептов, отражающих как общеевропейское послереволюционное настроение, так и особенность немецкого мышления. В первую очередь необходимо выделить выдвигаемую ими идею субъективации, иными словами, романтизм признает ценность процесса складывания автономного самосознания человека. Они продолжают традицию воспитательного романа, но меняют способы достижения собственного духовного совершенства.
Во вторую очередь, отдельного внимания заслуживают инструменты, рассматриваемые романтиками как необходимые для достижения истины субъектом. Среди представителей йенского романтизма мы находим такие способы, как ирония, развоплощение и симплификация. Несмотря на то что их в первую очередь необходимо понимать как художественные приемы, их также возможно рассматривать и как рабочие философские концепты, способствующие трансформации окружающей действительности (истории, бытия и др.).
Кроме того, нельзя не отметить концепт хаоса, применяющийся романтиками в разном виде. В раннем варианте немецкого романтизма хаос понимается как закостенелый мир, конструируемый самим субъектом, что приводит к развитию концепта человековластия (Новалис), радикальному индивидуализму, крайней степени субъективного идеализма или идее мира как индивидуальности (Ф. Шлегель). В более поздних вариациях концепт хаоса склоняется к «темным» или «ночным» мотивам: в социальном смысле мир становится неприветливой и манипулирующей окружающей действительностью, что приводит к появлению концепта марионетки (Л. Тик), а в познавательном смысле мир предстает как угроза, непреодолимая «темная» сила (поздний Новалис), приводящая познание истины к инициальной невозможности, утверждая общеизвестный романтический концепт двойственности мира [Гегель 1969: 241].
Концепт хаоса занимает центральное место в философии, поскольку помимо рассудочных средств (ирония, развоплощение и симплификация мира) он вынуждает субъекта, в целях преодоления неспособности познать и приспособиться к миру, обращаться к иррациональным силам. Большую часть йенского периода романтики рассматривали любовь как важнейший элемент субъективации, однако в более поздние годы они все чаще стали обращаться к вере (поздний Ф. Шлегель, Ф. Шлейермахер и даже ранний Г. В. Ф. Гегель [Валь 2006: 24–28]). В целом, несмотря на разнообразное ви́дение ключевых концептов, романтизм выдвигал двойственную концепцию субъекта, где, с одной стороны, человек вынужден бороться с миром с помощью разума, но, с другой стороны, должен сплести свою судьбу с миром через любовь или веру, отказавшись от части своей рациональной субъективности, поддаться иррациональным внешним силам.
Литература
Арним А. Письмо к Брентано К. // Литературные манифесты западноевропейских романтиков / сост. А. С. Дмитриева. М. : Изд-во МГУ, 1980. С. 166–167.
Берковский Н. Романтизм в Германии. М. : РИПОЛ классик, 2021.
Валь Ж. Несчастное сознание в философии Гегеля. СПб. : Владимир Даль, 2006.
Гайм Р. Романтическая школа. Вклад в историю немецкого ума. СПб. : Наука, 2007.
Гегель Г. В. Ф. Эстетика: в 4 т. Т. 2. М. : Искусство, 1969.
Епанчинцев В. В. Философская система романтизма Фридриха Шлегеля // Вестник ОмГУ. 2014. № 3(73). С. 82–84.
Максимов Б. А. Романтические координаты любви: «Люцинда» Ф. Шлегеля // Вестник Московского университета. Сер. 10. Журналистика. 2015. № 6. С. 214–231.
Слесарев А. А. Философские и мировоззренческие основания немецкого романтизма // Вестник Новосибирского государственного университета. Сер.: Философия. 2014. Т. 12. № 3. С. 177–184.
Шлегель Ф. Развитие философии: в 12 кн. М. : Искусство, 1983.
* Для цитирования: Русаков С. С. Немецкий романтизм и концепция субъекта // Философия и общество. 2025. № 2. С. 83–94. DOI: 10.30884/jfio/2025.02.06.
For citation: Rusakov S. S. German Romanticism and the Concept of the Subject // Filosofiya i obshchestvo = Philosophy and Society. 2025. No. 2. Pp. 83–94. DOI: 10.30884/jfio/2025.02.06 (in Russian).
Размещено в разделах
