Общественные коммуникации и «политические религии» в эпоху глобализации
скачать Авторы:
- Горлач М. Е. - подписаться на статьи автора
- Коркия Э. Д. - подписаться на статьи автора
- Мамедов А. К. - подписаться на статьи автора
Журнал: Век глобализации. Выпуск №2(54)/2025 - подписаться на статьи журнала
DOI: https://doi.org/10.30884/vglob/2025.02.08
Горлач Марина Евгеньевна – к. соц. н., преподаватель кафедры специального и инклюзивного образования филиала Ставропольского государственного педагогического института (г. Ессентуки). E-mail: megabyte@inbox.ru.
Коркия Эка Демуриевна – к. соц. н., доцент социологического факультета МГУ имени М. В. Ломоносова. E-mail: ekakorkiya@mail.ru.
Мамедов Агамали Куламович – д. соц. н., профессор социологического факультета МГУ имени М. В. Ломоносова. E-mail: akmnauka@yandex.ru.
В статье в контексте работ норвежского исследователя Э. Сёренсена рассматриваются общественные коммуникации и «политические религии» в условиях глобализации. Авторы подчеркивают, что институциональные изменения в настоящее время связаны с тем фактом, что в качестве важнейшего ресурса общественных коммуникаций выступает научное знание, информационные ресурсы. Соответственно, вся структура общества перестраивается в направлении, которое позволяет эффективно работать с новым ресурсом. Статусная значимость человека определяется не только наличием традиционных средств производства, капиталов, но и прежде всего наличием информационных ресурсов и/или доступа к ним. Таким образом, социальные приоритеты смещаются от собственности и капитала к научным знаниям и информации. Социальная власть перемещается к владельцам глобальных информационных ресурсов.
Ключевые слова: глобализация, общественные коммуникации, политические религии, Э. Сёренсен, социальный статус, утопизм, милленаризм, политическое мессианство, искусственный интеллект.
PUBLIC COMMUNICATIONS AND “POLITICAL RELIGIONS”
IN THE ERA OF GLOBALIZATION
Marina E. Gorlach – Ph.D. in Sociology, Lecturer at the Department of Special and Inclusive Education of the Branch of Stavropol State Pedagogical Institute (Yessentuki). E-mail: megabyte@inbox.ru.
Ecka D. Korkiya – Ph.D. in Sociology, Associate Professor of the Faculty of Sociology, Lomonosov Moscow State University. E-mail: ekakorkiya@mail.ru.
Agamali K. Mamedov – Dr. Sociol., Professor of the Faculty of Sociology of Lomonosov Moscow State University. E-mail: akmnauka@yandex.ru.
The article examines public communications and “political religions” in the context of globalization in the context of E. Sørensen’s works. The authors emphasize that institutional changes are currently associated with the fact that scientific knowledge and information resources act as the most important/main resource of public communications. Accordingly, the entire structure of society is being rebuilt in a direction that allows for effective work with the new resource. The status significance of a person is determined not only by the availability of traditional means of production, capital, but also, above all, by the availability of information resources and/or access to them. Thus, social priorities are shifting from property and capital to scientific knowledge and information. Social power is shifting to the owners of global information resources.
Keywords: globalization, public communications, political religions, E. Sørensen, social status, utopianism, millenarianism, political messianism, artificial intelligence.
В предисловии к первому изданию «Религии в пределах только разума» 1793 г. И. Кант задается вопросом о цели «правомерного действования» [Кант 1994]. Если отстраниться от обычных рассуждений, присущих его главным трудам, об утверждении морального закона императивом, который сам по себе выступает как «максима» любого поступка, то можно заметить, что в данной работе Канта возникает аналитическая задача разрешить вопрос, достижение какой цели управляет человеком, ведущим себя правомерно, и уж тем более какова цель общественных и государственных интенций. Для Канта «всеобщее благо» определяется областью пересечений всех формальных условий достижения целей, которые мы должны иметь, и всех целей, которые мы в итоге имеем. Неизбежный вывод, который делает немецкий мыслитель, что лишь «Высшее» по отношению к человеческой природе способно объединить эти формальные условия. А это «Высшее» равно имеет религиозную и высокоморальную природу. Потому религия уравнивает как непостижимые уровни чисто религиозного, так и максимы морального уровня. Это знание, запредельное для бытового сознания, Кант объединяет в сумму истолковательной и доктринальной деятельности по производству его контента.
Анализируя данное произведение И. Канта, российский исследователь Б. Капустин пишет: «Конечно, то продвижение в его понимании, которое мы наблюдаем в “Религии в пределах только разума”, стало возможным исключительно благодаря отказу от отождествления свободы (свободной воли) с безусловным подчинением моральному закону…» [Капустин 2016]. Закономерный в таком случае вопрос о том, что именно является побудителем действия, если оно освобождено от морального императива, приводит нас к проблеме некритического восприятия норм и законов, что является основой как конфессиональных, так и светских политических религий. «Политическая религия предполагает разрушение дуализма религии и политики, слияние политического и духовного смысла, определяющего власть» [Bohmann 2009].
Политические религии
Термин «политическая религия» ввел в 1938 г. Э. Фёгелин, и основанием для введения данного понятия стала идеологизированная атмосфера предвоенной Германии, которую ученый сравнил с поклонением злу. «Говоря современным языком, Фёгелин доказывал, что идеологический фанатизм нацистов был не политической или нравственной ошибкой, а духовным извращением» [Cooper 1999].
Впоследствии, уже в послевоенные годы, Фёгелин отказывается от введенного им же термина, что связано, на наш взгляд, с изменением области научного поиска. Он занялся проблемами политических и религиозных ценностей, секуляризацией моральных систем различных религий, современной интерпретацией воззрений классиков социальной мысли. Особую роль в понимании основы развития общества для него начинает играть символизм: «…когда возникает политическая наука, то начинается она не с tabula rasa, на которой можно начертать свои концепты; она неизбежно опирается на богатый массив самоинтерпретации общества и приступает к критическому прояснению социально предзаданных символов» [Фёгелин 2021].
К «самоинтерпретации общества» мы еще вернемся, но хочется отметить тот факт, что предпосылки «политической науки» поздний Фёгелин обнаруживает уже в трудах блаженного Августина, пишущего о воззрениях древнеримского ученого-энциклопедиста Варрона Реатинского. Возможно, более точным, чем «политическая религия», он и сам начинает считать один из видов теологии или их комбинаций, которые, согласно Варрону, названы:
1) мифической;
2) физической;
3) гражданской (цивилизационные принципы).
Согласно же самому блаженному Августину, это гражданская и естественная. Фёгелин предлагает дополнить эти два вида «сверхъестественной» [Там же].
И это очень важная промежуточная трансформация понимания «политической религии», ведущая от акцента на типе тоталитарной политической системы к нарративу, который используется в ее идеологии и в государственной идеологии вообще. Соотносить политическую религию с типом политического режима, по нашему мнению, – несколько устаревшая научная практика, поскольку в настоящем даже государства, считающиеся демократическими, стремятся к тотальному контролю над обществом.
Разработке теории политических религий посвящены труды современного исследователя профессора Сапиенцы Эмилио Джентиле. В своей книге «Политические религии. Между демократией и тоталитаризмом» он рассматривает политические феномены как выражения «мирской религиозности», занявшие место традиционных религий в эпоху модерна. Общим характерным признаком политической религии ученый полагает выраженное в политической идеологии стремление к созданию «нового человека», антропологической революции с перспективой создания новой цивилизации наднационального характера. При этом отличие политической религии от гражданской, проявлением которой является почитание коллективного целого в форме общего для всех набора морально-этических и гражданских норм (например, «гражданской гордости», «уважения Конституции и закона», «патриотизма», «почитания героев, павших за Родину» и т. п.), в тоталитарном контроле не только поведения, но образа мысли. По мнению Э. Джентиле, американская гражданская религия являет собой в современной эпохе первый исторический пример религии политической сферы. Первым это отметил еще Алексис де Токвилль. В книге «Демократия в Америке» (1835 г.!) он отмечал, что в США удалось сочетать два начала, которые в истории часто выступали соперниками, – приверженность религии и дух свободы. В XIX в. гражданская религия США развивалась в направлении превознесения миссии американского народа, избранного (Богом) нести благо всему человечеству. Эта вера в предназначение, выразившаяся, в частности, во внешнеполитической «Доктрине Монро», до сих пор звучит в речах американских президентов.
В своей работе [Мамедов и др. 2023] мы показали, что представления о жестокости власти, связанной с ротацией элит, существовали еще со времен древнегреческой демократии. Поэтому французский социолог либерального дискурса Раймон Арон, который продолжил изучение политических религий после Фёгелина, не открыл нового, когда писал: «Образование новых правящих элит является важнейшим признаком тоталитарных режимов <…> Институты и дипломатия служат воле к власти этих элит: тираническая власть внутри страны, безграничная экспансия вовне» [Арон 2007]. Однако, в отличие от Фёгелина, Арон положил сей тезис в основу своих теоретических исследований зарождения политических религий (которые он называл светскими) в революционном котле и междоусобных войнах, где общество начинает искать основания стабильного существования в новых доктринах, в обещаниях новых властей.
Высокие уровни нарратива
Эта потребность верить в лучшее подводит нас к понятию «высоких уровней нарратива». У отечественного исследователя Е. С. Маслова, ответственно и весьма квалифицированно подошедшего к исследованию нарратива, мы насчитали 16 определений термина [Маслов 2020]. Центральной мыслью большинства определений является то, что нарратив – это связь историй, соотнесенных с временем, то есть содержащих причинно-следственные связи и с адресатом (-ами) коммуникации. Нарратология представляет собой сумму методов текстового анализа, выявляющих особенности его смысловой структуры. Что касается «высоких уровней», то, рассматривая нарратологический анализ по отношению к социологическим и политологическим феноменам, мы должны признать таким уровнем содержание государственных идеологий.
Высокий уровень нарратива предлагается гражданам государства в качестве основы самоинтерпретации общества. Следование этому посылу подразумевает в первую очередь лояльность и высокий статус, «обласканность» властью. Наряду с морально-нравственными нормами и традициями следование нарративу власти является инструментом цементирования общества в глобализационной системе.
Но существует и обратный процесс – сепарация общества, фреймирование, которое проявляется в различиях между его уровнями. Говорить об уровнях нарратива заставляет иерархическая организация дискурсов – «одни слова для кухонь, другие – для улиц». Вот пример рассуждения, оправдывающего такую структуру и право не следовать за нарративом высокого уровня: «А я обижен. И все понимают, что я обижен и поэтому могу ляпнуть лишнего. Но только дома, потому что партия от нас требует преданности, а не принципов. Когда можно, я ее ненавижу, а когда нужно, я ее солдат. Ты писатель и должен понимать разницу между словами “можно” и “нужно”. Я делаю то, что нужно, и поэтому мне кое-что можно, а ты того, что нужно, не делаешь, значит, тебе можно намного меньше, чем мне. Понял, в чем диалектика?» [Войнович 1993].
В отличие от темы секуляризации религиозных моральных ценностей и от исследования тоталитарных политических режимов исследования нарративов политических религий встречаются редко. К таким исследованиям можно причислить работу известного норвежского историка-социолога Э. Сёренсена. Вероятно, со временем приведенные в нем типы нарративов будут дополнены с помощью изучения государственных идеологий тех стран, которые пока остались без внимания.
В 2010 г. Эйстейном Сёренсеном была создана работа, которая не только предлагает современный анализ нарратива, но и анализирует его исторические предпосылки. К таким уровням автор относит идеологии, которые свободно преодолевают государственные границы, преследуя при этом политические цели. Этот сравнительно небольшой труд послужил фундаментом для объединения множества разрозненных концепций политической коммуникации. За несколько лет до начала периода «политического безумия», как можно охарактеризовать настоящее состояние коммуникативного поля мировой политики, автор выявил ведущие тенденции высокого нарратива. Со своей стороны, нам хотелось добавить те объединяющие нарративы, которые не были рассмотрены в «Феноменах тоталитарной идеологии» как не относящиеся к формально тоталитарным, но вполне претендующие на звание «политических религий», то есть оснований, по которым живут и действуют массы, не ограниченные государственными идеологическими системами.
Утопизм
К идеологии, безусловно, способной превратиться в политическую религию, автор относит «утопизм». В этом он полагается на К. Поппера, который предостерегал, что утопический подход, источником которого он видит Платона, скорее похож на приманку, за которой следуют вовлеченные граждане: «Это – различие между стремлением облегчить человеческий жребий и практикой, которая, будучи применена, невыносимо усилит человеческие страдания. Это – различие между методом, который можно применять в любой момент, и методом, отстаивание которого может послужить удобным поводом для того, чтобы откладывать действие на более поздний срок, когда условия будут более благоприятными. Кроме того, это – различие между единственным до настоящего времени способом улучшения положения дел, приводящим к успеху в любое время и в любом месте, и методом, который всегда приводил только к подавлению разума насилием и к отказу либо от самого метода, либо от его первоначального замысла» [Поппер 1992].
Действия во имя общего блага, которое в итоге, возможно, так и не наступает, придают гражданскому активу этой идеологии незаслуженно высокий социальный статус.
Этот эффект напоминает притчу об осле и морковке, привязанной к шесту, который погонщик держит перед мордой животного. В то время как по обе стороны дороги растет сочная трава, более привлекательная морковка заслоняет в сознании любую иную альтернативу. Это не упрек попавшимся на приманку, это – их обоснование поиска лучшей жизни и смысла собственного предназначения. В этом случае в качестве ресурса мы имеем дело с чужим знанием, которое и существует гипотетически, и предположительно направлено на благо своей целевой аудитории. «В этой традиции существенным является то, что утопия не рассматривается как абстрактное совершенное общество: она рассматривается как конкретная цель, которой необходимо достичь» [Сёренсен 2014].
В этом замечании угадывается весьма основательное профессиональное знакомство Э. Сёренсена и с психологической литературой. Описание гетерогенных целей было введено в науку, по-видимому, параллельно Г. У. Олпортом и А. Н. Леонтьевым. Настоящее развитие оно получило благодаря работам Леонтьева, который усматривал в этом феномене механизм развития сознания. Позднее, в результате интроспективного взгляда на историческое развитие общества, становится очевидно, что «все есть благо, и все есть зло» (приписывается Сократу) применимо не только на персональном уровне, но и на социальном. Профессор Б. С. Братусь, описывая негативные эффекты этого феномена, пишет: «Читатель легко узнает в этом описании механизм “сдвига мотива на цель”, однако вследствие особых условий его функционирования он в данном случае ведет не к расширению мотивационных устремлений, а, напротив, к их сужению, замыканию на отдельных элементах некогда развернутой и сложной деятельности» [Братусь 1988].
Проще говоря, мы здесь сталкиваемся с феноменом самообмана, работающего на повышение индивидуального статуса функционеров, его обеспечивающих, и на снижение их критического восприятия в социальной среде.
Милленаризм
Вторая концепция – милленаризм – на первый взгляд кажется недостаточно научной. Она основана на работах лишь одного британского ученого, Нормана Кона, который был «зациклен» на исследовании конспирологических теорий, «Протоколов сионских мудрецов» и роли евреев и их преследователей в истории мировой цивилизации. Однако зерно истины в этой концепции (а оно есть в любой концепции, по П. Фейерабенду) заключается в том, что она (теория/концепция) поднимает вопрос о природе самоорганизации протестных движений, которые на каждом этапе исторического развития, как alter ego, сопровождают власть. И здесь «по умолчанию» вступает в свои права теория социального статуса, которая подразумевает зарождение иерархии там, где возникает подчинение масс превосходящему ресурсу, от которого по различию статуса они зависят. В милленаризме это локальные иерархии – секты, которые тщательно оберегают свои практики, чтобы избежать разрушения от превосходящих сил внешнего, общественного процесса. В медицине такие заболевания имеют общее название «гранулёматоз», когда в здоровой ткани возникают закрытые образования с отличным от окружающего обменом веществ.
Мы можем лишь мечтать, что социальные статусы всегда будут адекватно отражать природу позиционирования в общей, единой социальной иерархии, присущей данному государственному устройству. На деле раз за разом мы фиксируем локальные общественные объединения, которые чаще всего действуют во вред государственным системам, в которых располагаются. И эта деятельность выходит на уровень политической религии тогда, когда пересекает границы и начинает свободно шагать по планете. Из последних громких дел о таком объединении можно вспомнить «Аум синрикё»** (впоследствии «Алеф»), которое стало предметом юридического преследования только тогда, когда счет погибших от их деятельности перешел на тысячи (в России считаются пострадавшими 26 человек). Вот потому мы не полагаем, что милленаризм – не только предтеча политических религий, но и живой по сей день организационный принцип данного уровня нарратива, и весьма реальная политическая религия.
Политическое мессианство
Третья концепция – «политическое мессианство». Оно базируется для Сёренсена на критике израильским историком Я. Л. Тальмоном рационализма Ж.-Ж. Руссо в его книге «Истоки тоталитарной демократии» и в целом на столкновении сталинизма и американской демократии как противостоящих магистральных путей развития политической истории XX в.
Популярная книга «Истоки тоталитарной демократии» вышла в 1952 г., то есть тогда, когда Тальмон уже был знаком с политическими реалиями тоталитаризма и событиями Второй мировой войны [Сёренсен 2014].
Тальмону и принадлежит первенство во внедрении термина «тоталитарная демократия».
Пожалуй, самый интересный сделанный автором вывод заключается в том, что не самоопределение народа диктует политические и социальные решения,
а идеологические предопределения, заложенные в целях самого политического строя. «В этом случае идея народа естественным образом ограничивается теми, кто отождествляет себя с общей волей и общим интересом. Теми, кто снаружи и на самом деле не принадлежат к нации» [Talmon 1961].
То есть при тоталитаризме волеизъявление народа ограничено планом борьбы с его противниками и поэтому полностью растворено в диктате.
На первый взгляд кажется, что речь идет о противостоянии демократического американского и авторитарного политического диктата. На деле же книга продиктована скорее страхом и аллюзией Французской революции на Октябрьскую революцию 1917 г., которая перепугала либеральные круги на Западе тогда и до сих пор представляется им ужасным примером самоопределения народа, грозящим внезапной сменой режима правления. Концепция идентификации определенного сословия как представителя нации, которое оказывается более статусным, чем иные, действительно, более присуща коммунистической идеологии, например в лице пролетариата как основного драйвера социальных преобразований. Даже в настоящем российской действительности проблема самоопределения социального статуса представляется важной задачей: «Мне кажется, что прежде всего необходимо легализовать сословное устройство и четко обозначить сословия, их интересы и отношения между ними. Это надо сделать для того, чтобы граждане могли определиться, кем они являются: деятелями рынка, участвующими в политическом процессе, ратующими за демократию и ее институты, или членами сословий, которые служат государству, закону и Богу или обслуживают эти служения» [Кордонский 2008].
И дело, кажется, в том, что более высокий статус – это эфемерный приз, быстро переходящий из одних рук в другие, а кроме того, его поддержание провоцирует дистанцирование от тех, над кем удается подняться: «Рабочие и крестьяне – новые гегемоны, получившие власть в результате смены монархического режима, претят эстетике просвещенного западного мира. Немыслимо, чтобы все граждане могли принимать равное участие в управлении государством. Отсюда и критика Руссо, который едко предрекает коллапс капитализма и представительской демократии: “Как только служение обществу перестает быть главным делом граждан, и они предпочитают служить ему своими кошельками, а не самолично, – Государство уже близко к разрушению. Нужно идти в бой? – они нанимают войска, а сами остаются дома. Нужно идти в Совет? – они избирают Депутатов и остаются дома. Наконец, так как граждан одолевает лень и у них в избытке деньги, то у них, в конце концов, появляются солдаты, чтобы служить отечеству, и представители, чтобы его продавать”» [Руссо 1969].
Дополнительным аргументом, свидетельствующим об ошибочности позиции мессианства в версии Сёренсена [2014], служит позиция Р. Арона, с которой он постоянно сверяется. При всей своей проницательности и критичности в оценке политического устройства тоталитарного строя он допускает идеологически ангажированные высказывания: «Социалисты приняли сторону контрреволюционной полемики. Устраняя разнообразие личного статуса, из различий между людьми они оставили существовать только деньги» [Арон 2015]. Дело не в социалистах и уж тем более не в социализме как идеологии, а в конкретном историческом контексте начала ХХ в. Диалог не стран, а политических религий становится главным уровнем социально-политических дискуссий и для второй половины века. Хотя понятно, почему при таком политическом триумфе социалистической идеологии Запад приходит к призыву к курсу деидеологизации, по сути, в интересах того, чтобы отменить советские успехи на мировой арене, ибо они (успехи) были весьма очевидны.
«Почему западноевропейский истеблишмент согласился с этим американским “похищением Европы”? Потому что он не поверил в перспективы европейского “центризма”, а поверил – точнее, поддался – шантажирующей дилемме: либо советизация Европы, либо ее американизация. <…> Раймон Арон, будучи одним из этих поддавшихся данной псевдодилемме, вплоть до середины 60-х гг. разделял эти идеологические штампы о благой миссии Америки и невозможности спасения Европы без нее, наивно заявляя, что “для антисталиниста не существует иного пути, кроме принятия американского лидерства”» [Никандров 2015].
Чтобы не отпускать Арона со столь скудным нашим комментарием, скажем, что он немало сделал для исследования статуса, но не в самой известной своей книге «Опиум интеллектуалов», а в другой – «Мир и война между народами»; статус представляет для автора систему, состоящую из двух положений: статус как состояние и статус как возвращение к предшествующему состоянию. Итак, в мировоззрении Арона статус определяет временнóе различие между прошлым, будущим и настоящим существованием государственных систем. Пребывающая в «настоящем», любая система оказывается в фокусе, который требует идентификации, в остальных случаях для него не существует никакой определенности, потому что не борьба за статус в его современном понимании управляет позицией государства на мировой арене, а применение насилия, которое априори неприемлемо [Арон 2000].
Так что необходимо возвращение к состоянию глобализационного баланса.
Четыре тоталитарные религии
Пожалуй, из уже сказанного понятно, что уровень политических религий применим только лишь к коммуникациям на уровне государственных систем. Субъекты борьбы идеологий апеллируют к все более высоким уровням аргументации своей позиции, пока не оказываются в ловушке четырех тоталитарных политических религий: фашизма, коммунизма, национал-социализма, исламизма. Нас не должно сбивать с толку, что терминология названных политических религий сходна своими постфиксами – это сходство в отношении самих идеологий/авторов только в сознании тех, кто пытается создать систему единого управления ими. Позиционирование политической религии в том случае, если ее придерживается государство, становится важнейшей задачей в середине XX в., хотя по большей части это не новоприобретенная духовная основа, а реставрация прежних политических режимов. Суть такого подхода заключается в создании блоков союзных стран для успешного позиционирования на поле мировой политики. Общее в этих четырех тоталитарных религиях Э. Сёренсен вывел верно:
1) тоталитарные движения, будучи носителями тоталитарных идеологий, приписывают себе открытие формулы совершенного общества;
2) они агрессивно и бескомпромиссно отвергают нынешнее общество. Это верно для обществ любого типа, но исторически так сложилось, что в роли отвергнутых оказывались в основном либерально-демократические общественные уклады западного типа;
3) они революционны – требуют резкого и полного разрыва с прошлым;
4) они непоколебимо уверены в собственной правоте, в том, что им удалось найти единственную и окончательную истину. Тоталитарные движения и идеологии принципиально и последовательно борются со всеми проявлениями плюрализма;
5) они не считают политику и политические идеи чем-то отдельным от остальных сфер человеческой жизни и исходят из того, что все в жизни связано. Их идеи претендуют на универсальность. У них есть решения для проблем любого рода, они хотят контролировать все сферы человеческой жизни;
6) понимание сути идеологии, по крайней мере на ранней стадии развития, считается исключительной прерогативой правящей элиты. По мнению элиты, большинство людей живет в мире иллюзий и не обладает знанием о том, как на самом деле устроен мир;
7) они считают себя вправе пользоваться любыми средствами для достижения поставленных целей, в том числе при необходимости применять насилие
и террор. Цель так велика и важна, что затмевает все остальное, поэтому не существует моральных и идеологических ограничений на применяемые для ее достижения средства;
8) всякий, кто стоит на пути к достижению цели, считается врагом, включая тех, кто хочет сохранить прежний общественный уклад, и тех, кто достиг при нем благосостояния, а также приверженцев других, конкурирующих, тоталитарных идеологий [Сёренсен 2014].
Все же различий между политическими религиями тоталитарных режимов больше, чем сходства, что иллюстрирует многообразие исторического опыта. Победа расовых идей, естественное преимущество немецкого порядка, культурная основа права победителей, исчезновение еврейского народа с лица земли и превращение славян в рабов, живущих исключительно сельским хозяйством и обслуживающих экономику хозяев – это не фашизм, это, по Сёренсену, национал-социализм.
Фашизм, по Сёренсену, – это идеология Б. Муссолини, что в первую очередь означает «действие и мысль». Наступивший «век государства» и коллективизма означает появление некого абсолюта, который должен охватывать все стороны жизни общества. И тогда становится понятно, что если при национал-социализме статус является результатом права, полученного при рождении, – то есть врожденным расовым и национальным качеством, то при фашизме – приобретенным качеством: это соответствие задачам, определенным национальной политикой. Во втором случае существует более гибкая система оценки статуса, но, как замечал А. Гитлер, это является всего лишь результатом слабости власти политического лидера, то есть Б. Муссолини, которого в начале карьеры в силу статуса сдерживали сторонники королевского дома Виктора Эммануила III – монарха Италии.
Коммунизм. Что будет со статусом в обществе, где устранены основания неравенства? Где нет частной собственности, где нет принудительного труда. Где вокруг «сверхлюди, подчинившие себе природу и свою прежде бессознательную жизнь, гармоничные и динамичные, все время стремящиеся создавать нечто красивое» [Сёренсен 2014]. Потрясающая, необычная подборка мыслей классиков коммунистической идеологии, из которых Сёренсен явно отдает предпочтение лишь Л. Троцкому, позволяет дать ответ на этот вопрос. При коммунизме высвобожденные ментальные силы будут направлены на природу человеческого существования: «Наконец-то человек станет действительно гармоничным существом. Люди будут стремиться “ввести в движения своих собственных органов – при труде, при ходьбе, при игре – высшую отчетливость, целесообразность, экономию и тем самым красоту”. Далее, человек будет стремиться подчинить своей воле сначала полуосознанные, а затем и неосознанные процессы в своем организме, управляя “дыханием, кровообращением, пищеварением, оплодотворением”. В рамках разумной необходимости человек сделает эти процессы подконтрольными своему сознанию и воле. И даже чисто физиологические процессы будут подвергнуты коллективным экспериментам» [Сёренсен 2014].
Итак, коммунистическая идеология является единственным сознательным пределом, который удалось обнаружить, где заканчивается теоретическое и практическое бытие социального статуса, поскольку он уже перестает быть социальным феноменом, а становится личным, индивидуальным, направленным внутрь себя медитативным феноменом. Вместо управления социальной системой концепция статуса фокусируется на управлении индивидуальными подсистемами организма.
Четвертой тоталитарной религией Сёренсен считает исламизм. Комментаторы Сёренсена для придания толерантности своим воззрениям добавляют «воинствующий исламизм», чтобы не затронуть случайно чувства верующих мусульман. Вместе с тем строго фреймируется исламизм как политическая религия и ислам как монотеистическая авраамическая религия – это далеко не одно и то же, что зачастую не учитывают в европейском интеллектуальном истеблишменте. Поэтому не так важно, является ли исламизм радикальным ответом на эрозию вековечных ценностей, важно, что он, по Сёренсену, является способом политического принуждения к традиционным нормам поведения. Обрести статус внутри этого нарратива можно, обретя соответствие в одной из трех градаций:
1) быть или стать правоверным мусульманином или шахидом – святым воином за ценности ислама;
2) стать носителем, толкователем и распространителем мусульманских ценностей и традиций;
3) родиться в семье, которая имеет отношение к формированию норм, культурных практик и исторических вех религиозного предопределения.
Представление Сёренсена о политических религиях на этом заканчивается, но мы предлагаем задуматься о еще нескольких наднациональных объединениях, которые не могут считаться тоталитарными, но однозначно являются политическими, а кроме того, многое в факте их существования зависит от веры в них.
Национальные миры
Во-первых, это концепция единого национального мира, за которой скрывается комплекс финансовых и культурных объектов, объединенных целью глобализации титульной нации, представляющей политическую силу. Наиболее известны англосаксонский и русский миры. В поддержку англосаксонского мира выступают банки, торговые сети, территориально распространенные стандартизированные фастфуды. Кроме популяризации американского образа жизни у жителей иной «недоцивилизации», они видят задачу создания уголка отдыха для своих граждан, чтобы поддерживать престиж своей страны. Опыт 1990-х гг. показал, на что способна тирания ультраправых в российском обществе. Поэтому русский мир, скорее, культурное посольство. Его сфера деятельности – это популяризация и глобализация культуры. В разные годы русский мир динамично менял направления деятельности, имел разную влиятельность, что в первую очередь зависело от политических событий внутри России [Мамедов 1986].
Итак, концепция единого национального мира представляет собой изоморфную форму дипломатических представительств, содержать которую может лишь государство с имперскими амбициями или мировые объединения финансового капитала. Несколько проще обстоит дело с землячествами, которые могут себе позволить и мелкие народности при условии высокого национального самосознания. Существование внутри такого мира придает определенный статус относительно окружающих, правда, не всегда более высокий.
Во-вторых, это политические международные организации, чья юрисдикция доминирует над национально-государственным уровнем. Практика показывает, что, созданные как инструмент контроля и регуляции важных для мирового сообщества задач, с течением времени они либо превращаются в самостоятельную политическую силу, либо принимают вассалитет ведущей политической силы. Это коснулось ЕС, МАГАТЭ, «Гринпис», ООН и пр. Возможно даже, что это свидетельствует о достижении определенной «зрелости» данных органов, и мы наблюдаем механизм организации надгосударственного уровня политического нарратива, деидеологизировать который уже становится невозможным, так как он начинает жить собственной жизнью.
В-третьих, это цифровые империи, страны, планеты, некоторые из которых обладают продолжительным сроком существования и имеют большое влияние на своих граждан. Внутри этого виртуального мира формируются совершенно реальные финансовые институты, выбираются собственные правительства, собираются налоги, выкристаллизовываются идеологии. Некоторые возникают на основе популярных компьютерных игр, другие – на основе специальных проектов. Численность жителей виртуальных государств зачастую не превышает 1 млн человек, а амбиции очень велики. Так, у виртуального государства Асгардии в ходу лозунг: «Одно Человечество – Одно Единство!»
Общечеловеческий уровень
В того, кто скажет, что знает, что это такое, можно смело «бросать тапком». Мыслители столетиями бьются над решением вопроса идеальной организации общества, которая была бы желательна независимо от национальных и государственных границ. Но даже сам принцип, при котором государством управляют философы, подвергнут критике и развенчан. Хотя такой уровень нарратива, безусловно, есть, и мы его способны интуитивно чувствовать. Наверное, наиболее популярным будет мнение, что он отражает гуманистические ценности. К ним можно причислить добро, любовь, толерантность. Главным аргументом против единения человечества под этим знаменем станет отсутствие понимания, что отличает гуманизм от антропоцентризма, поскольку на этом уровне нарратива противником человеческой деятельности выступает сама непокоренная природа, которую человек видит своим противником. Возможно, заложенный в нас этот уровень ждет своего часа, когда мы столкнемся с действительно чуждым сознанием или взбунтовавшимся искусственным интеллектом, поскольку в последнее десятилетие стало ясно, что различные измерения глобализации трансформируют образовательные форматы в сторону расширения вариативности технологий и возможностей образования [Гезалов и др. 2018].
Так что, пожалуй, сегодня этот уровень нарратива приходится оставить каждому на индивидуальное понимание самой человеческой сущности и совесть, которая, весьма вероятно, еще сможет сформироваться как коллективный феномен.
Литература
Арон Р. История XX века: Антология. М. : Ладомир, 2007.
Арон Р. Мир и война между народами / под общ. ред. В. И. Даниленко. M. : NOTA BENE, 2000.
Арон Р. Опиум интеллектуалов. М. : ACT, 2015.
Братусь Б. С. Аномалии личности. М. : Мысль, 1988.
Войнович В. Н. Шапка / В. Н. Войнович // Малое собр. соч.: в 5 т. Т. 3. М. : Фабула, 1993.
Гезалов А. А., Коркия Э. Д., Мамедов А. К. Статус и миссия университета в постмодерне // Век глобализации. 2018. № 4(28). С. 152–158.
Кант И. Соч.: в 8 т. Т. 6. М. : Чоро, 1994.
Капустин Б. Г. Зло и свобода. Рассуждения в связи с «Религией в пределах только разума» Иммануила Канта. М. : Изд. дом ВШЭ, 2016.
Кордонский С. Г. Сословная структура постсоветской России. М. : Ин-т Фонда «Общественное мнение», 2008.
Мамедов А. К., Горлач Д. Г., Горлач М. Е. Логос Демоса. Судьба Прометея: от Эсхила до Шелли. М. : МАКС Пресс, 2023.
Мамедов А. К. Философия религии И. Канта // Религии мира: ежегодник. Вып. 5. М., 1986.
Маслов Е. С. Что такое нарратив? Казань : Изд-во Казанского ун-та, 2020.
Никандров А. В. Идеологические споры» в политике: концепция «секулярной религии» Раймона Арона // Вопросы философии. 2015. № 7. С. 49–61.
Поппер К. Р. Открытое общество и его враги. Т. 1. Чары Платона. М. : Феникс, Культурная инициатива, 1992.
Руссо Ж.-Ж. Трактаты. М. : Наука, 1969.
Сёренсен Э. Мечта о совершенном обществе. Феномен тоталитарной идеологии. М. : Прогресс-Традиция, 2014.
Фёгелин Э. Новая наука политики. Введение. СПб. : Владимир Даль, 2021.
Bohmann G. «Politische Religionen» (Eric Voegelin und Raymond Aron) – ein Begriff zur Differenzierung von Fundamentalismen? // Östereichische Zeitschrift für Soziologie. 2009. T. 34(1). S. 3–22
Cooper В. Eric Voegelin and the Foundations of Modern Political Science. Columbia : University of Missouri Press, 1999.
Talmon J. L. The Origins of Totalitarian Democracy. London : Mercury Books, 1961.
* Для цитирования: Горлач М. Е., Коркия Э. Д., Мамедов А. К. Общественные коммуникации и «политические религии» в эпоху глобализации // Век глобализации. 2025. № 2. С. 88–99. DOI: 10.30884/vglob/2025.02.08.
For citation: Gorlach M. E., Korkiya E. D., Mamedov A. K. Public Communications and “Political Religions” in the Era of Globalization // Vek globalizatsii = Age of Globalization. 2025. No. 2. Pp. 88–99. DOI: 10.30884/vglob/2025.02.08 (in Russian).
** Организация признана террористической и запрещена в РФ.
Размещено в разделах
