Цифровые диаспоры: тенденции развития идентичности
скачать Автор: Лошкарёв И. Д. - подписаться на статьи автора
Журнал: Век глобализации. Выпуск №3(55)/2025 - подписаться на статьи журнала
DOI: https://doi.org/10.30884/vglob/2025.03.08
Лошкарёв Иван Дмитриевич – к. полит. н., доцент кафедры политической теории МГИМО МИД России. E-mail: ivan1loshkariov@gmail.com.
В статье рассматриваются основные направления трансформации идентичности диаспор в условиях использования ими цифровых (прежде всего коммуникационных) технологий. Новые формы трансграничной мобильности обуславливают появление новых характеристик рассматриваемого феномена, которые получили название цифровой диаспоры. Задача исследования – определить особенности и тенденции развития идентичности цифровых диаспор (сообществ с диаспоральной идентичностью, вовлеченных в использование цифровых технологий). С точки зрения исторических мифов и основополагающих представлений, идентичность цифровых диаспор подвергается противоречивым тенденциям консолидации-фрагментации, сохранения-упро-щения, традиционализации-креолизации, длительного и краткосрочного воздействия цифровых технологий. Результатом этого становится постепенная гибридизация идентичности цифровых диаспор, которая усиливает их адаптивность в сложной коммуникативной среде и позволяет сохранять общую конкурентоспособность диаспоральной идентичности среди иных разновидностей идентичности. С точки зрения образа территории происхождения и контактов с реально функционирующей страной исхода, идентичность цифровых диаспор характеризуется размыванием ряда социальных границ – между диаспорой и территорией происхождения, между диаспорой и иными сообществами мигрантов. В этой связи идентичность цифровых диаспор способствует размыванию пространств через феномены соприсутствия и частичной детерриториализации. Таким образом, цифровые диаспоры усиливают эффекты «неглобальной глобализации», расширяя охват локальных взаимодействий трансграничных сообществ.
Ключевые слова: цифровая диаспора, идентичность, гибридность, детерриториализация, цифровые технологии.
DIGITAL DIASPORAS: IDENTITY DEVELOPMENT TRENDS
Ivan D. Loshkaryov – Ph.D. in Political Sciences, Associate Professor of the Department of Political Theory at MGIMO University. E-mail: ivan1loshkariov@gmail.com.
The article examines the main directions of transformation of diasporas’ identity in the context of their use of digital (primarily communication) technologies. New forms of transborder mobility determine the emergence of new characteristics of the phenomenon under consideration, which are called digital diaspora. The objective of the study is to determine the features and trends of identity development of digital diasporas (communities with diasporic identity involved in the use of digital technologies). As to the point of view of historical myths and fundamental ideas, the identity of digital diasporas is subject to contradictory tendencies of consolidation-fragmentation, preservation-simplification, traditionalization-creolization, long-term and short-term impact of digital technologies. The result of this is a gradual hybridization of the identity of digital diasporas, which enhances their adaptability in a complex communication environment and allows maintaining the overall competitiveness of diasporic identity among other types of identity. As to terms of the image of the territory of origin and contacts with a really functioning country
of origin, the identity of digital diasporas is characterized by the blurring of a number of social boundaries such as between the diaspora and the territory of origin, between the diaspora and other migrant communities. In this regard, the identity of digital diasporas contributes to the blurring of spaces through the phenomena of co-presence and partial deterritorialization. Thus, digital diasporas enhance the effects of “non-global globalization”, expanding the scope of local interactions of transborder communities.
Keywords: digital diaspora, identity, hybridity, deterritorialization, digital technologies.
В последние десятилетия произошли качественные изменения в средствах коммуникации. Укоротилось время установления связи, добавились новые формы взаимодействия (например, видеозвонки, коллективные виртуальные собрания), расширился доступ к разного рода функциональным приложениям, которые позволяют использовать многочисленные цифровые технологии (чат-боты, онлайн-переводчики, хостинговые платформы и пр.). В результате возникла принципиальная возможность вступления в опосредованные сетевые взаимодействия «здесь и сейчас». То есть исчезает или подвергается существенной угрозе важная социальная и политическая характеристика удаленности, поскольку географическая, социальная, культурно-лингвистическая дистанция между индивидами неуклонно сокращается [Трегубова 2020: 410]. Безусловно, социальные и политические практики продолжаются офлайн, а многочисленная инфраструктура цифровых взаимодействий по-прежнему обеспечивается физически существующими объектами – вышками, кабелями, серверами и людьми – операторами конкретных поставщиков услуг связи. Тем не менее новые формы взаимодействия (короткие сообщения, блогерская активность, закрытые групповые чаты, тематические сообщества в социальных сетях) все больше становятся центральным элементом социальной коммуникации, способствуют формированию более многообразных и нередко неожиданных горизонтальных связей, интенсифицируют обмен идеями, опытом и нормативными представлениями [Schrooten 2012].
Постепенное появление идеал-типического Homo numericus затрагивает и социальные группы, воспроизводство которых напрямую зависит от поддержания чувства общности и коллективной идентичности. Цифровые технологии позволяют группам создавать новые формы повседневной социальности – самоорганизовываться путем комбинирования онлайн-пространств и офлайн-взаимодейст-
вий, артикулировать свои интересы и искать способы их реализации, находить дискурсивные рамки описания ситуаций и варианты их включения в более широкую общественную дискуссию (или же изолироваться от нее) [Postill 2008].
В полной мере это относится к диаспорам – транснациональным сообществам мигрантов, поддерживающим материальные и эмоциональные связи с территорией (страной) происхождения и одновременно адаптирующимся к культурным, эконо-мическим и политическим условиям принимающего общества. Особенность данного типа социальных групп заключается в попытке выстроить социальную связность на основе идеи возвращения на родину (хотя бы в декларативной, опосредованной форме) и сохранения отдельных существенных элементов коллективной идентичности [Лошкарёв 2015]. Таким образом, поддержание и воспроизводство диаспор происходит одновременно внутри коммуникативного пространства, где транслируются и реинтерпретируются мифы о территории происхождения и важнейших культурных отличиях, – и снаружи, во взаимодействии с принимающим обществом и другими формами идентичности (региональные и локальные, конфессиональные, связанные с занятостью и профессиональной деятельностью). То есть в рамках диаспор постоянно происходит диалог по поводу политических, социальных, культурных различий и сходств [Bailey 2012: 22].
В современных условиях использование представителями диаспор цифровых технологий (прежде всего это Интернет и доступные через него коммуникационные платформы) ведет к появлению так называемых цифровых диаспор. Это достаточно размытое понятие, которое может обозначать как некое виртуальное сообщество, основанное на диаспоральной идентичности, так и методологическую необходимость исследовать диаспоры с помощью онлайн-инструментов. В первоначальном значении цифровые диаспоры все-таки подразумевали определенные (преимущественно коммуникативные) качества самих диаспор, новые формы трансграничной мобильности и получения социального капитала [Волков, Курбатов 2020; Andersson 2019]. В зарубежной и отечественной науке в основном преобладает именно такая трактовка, которая позволяет рассматривать использование диаспорами и их представителями цифровых технологий с процессуальной точки зрения, в динамике. В зависимости от целей исследования содержательное наполнение процесса может различаться (адаптация, фрагментация, репрезентация и пр.) [Рязанцев и др. 2022]. Относительно недавно процессуальная трактовка цифровых диаспор стала включать в себя и оценку внешнего контроля над участниками онлайн-сообществ со стороны государств, крупных корпораций и даже искусственного интеллекта [Collins 2023]. В целом цифровые диаспоры знаменуют собой новое качество трансформации трансграничных социальных связей и, как следст-вие, конструирования идентичности. В таком случае важно понимать, каковы тренды и последствия развития этих новых характеристик.
Гибридизация диаспоральной идентичности
Ключевым элементом диаспоры как транснационального сообщества была и, по некоторым оценкам, остается особая идентичность, которая может базироваться на различных исторических мифах. В данных мифах может отражаться особая трудовая этика участников сообщества, имперское и постимперское самосознание, опыт коллективной травмы в прошлом (насильственное переселение, гражданская война на территории происхождения, природная катастрофа) и пр.
Оптимистичный взгляд на трансформацию идентичности диаспор заключается в том, что наиболее противоречивые элементы идентичности со временем утрачивают свою актуальность, уступая место позитивной повестке дня, связанной с общим будущим и коллективным успехом в стране пребывания [Cohen 1996]. Соответственно, прогресс в сфере коммуникации должен ускорять этот процесс и способствовать конструированию новых мифов среди диаспор и их участников. В частности, Дж. Бринкерхофф отмечала, что цифровые технологии влияют на ключе-вые компоненты идентичности диаспор. Во-первых, за счет низкого порога вступления в коммуникацию происходит длительное и политически мобилизующее обсуждение и переосмысление острых вопросов исторической памяти и национальных мифов. Во-вторых, из-за неиерархичного и ненасильственного характера коммуникации повышается (безусловно, нелинейным образом) привлекательность «коренных», исконных факторов идентичности – традиционной религии, этнического языка, обрядов и повседневных практик. Наконец, в-третьих, при использовании цифровых технологий формируются определенные правила получения «выгод солидарности», которые позволяют смягчать и адаптировать в рамках платформ коммуникации наиболее радикальные точки зрения, собрать в одном коммуникационном пространстве представителей разных сегментов диаспоры (поколенческих, региональных, конфессиональных, профессиональных), выработать общие подходы и цели. В дальнейшем «выгоды солидарности» трансформируются в материальные выгоды (например, за счет целевого сбора средств), что способствует закреплению диаспоры в качестве обособленного сообщества, меньшинства в стране (странах) пребывания [Brinkerhoff 2009: 33–36, 85–88].
Однако эта оптимистическая оценка сталкивается как минимум с четырьмя существенными возражениями. Во-первых, цифровые технологии способствуют упрощению содержательных аспектов коммуникации и выражению крайних и провокационных точек зрения (феномены блогерства, троллинга, мемов). В таких условиях сложные и полные смысловых компромиссов социальные конструкты просто не выдерживают конкуренции с простыми и часто забавно сформулированными тезисами. Все это способствует закреплению в публичном пространстве «банального национализма» – более грубой версии коллективных представлений, основанной на бессознательных ориентациях и маловосприимчивых к новым содержательным элементам (внешним символам, социальным практикам, мифам) [Szulc 2017]. По мнению С. Понзанези, всеохватность и мгновенность цифровых коммуникаций дают импульс отдельному аффективному измерению в конструировании идентичности диаспор – малая социальная дистанция и интенсивность обмена информацией обуславливают то состояние, в котором у участников диаспор часто нет времени на относительно долгосрочные практики принадлежности [Pon-zanesi 2020: 988]. Так или иначе, переосмысление острых вопросов исторической памяти и национальных мифов в цифровом измерении нередко сводится к их упрощению и замещению эмоциональными оценками, что не способствует сглаживанию противоречий внутри и вокруг диаспор. В то же время упрощенные трактовки каких-либо проблем (например, в формате мемов или коротких видеосюжетов) могут вызывать большую эмоциональную привязанность, формировать устойчивую сопричастность вокруг отдельных сюжетов (нередко юмористического характера) и тем самым играть консолидирующую роль.
Во-вторых, далеко не однозначно значение онлайн-платформ для закрепления и воспроизводства исконных факторов идентичности, и прежде всего – языка. Среда взаимодействия в Интернете многоязычна и часто предполагает пересечение носителей различных языков. На практике это ведет к появлению вкраплений лексики одного языка в конструкции другого языка и нередко к появлению бытовых смешанных жаргонов и наречий, а со временем – так называемых пиджинов и креольских языков. Заимствование часто связано с переносом англоязычной терминологии из каких-либо узких отраслей знания (программирования, банкинга, дизайна, популярной музыки), однако в последнее десятилетие источники лингвистического переноса постепенно становятся более многообразными. Так или иначе, креолизация языка ведет к появлению языковых особенностей среди участников диаспоры и к нарастанию трений между коренными (хронологически ранними) и изобретенными в цифровой среде компонентами идентичности. Помимо процессов заимствования и формирования «транслингвистических» феноменов, на языковые практики в онлайн-коммуникации влияет возможность размещения фото- и видеоконтента (языковые компетенции, по большому счету,
не требуются), а также машинный перевод (снижаются стимулы для глубокого освоения родного языка у мигрантов второго и последующих поколений) [Михеева 2014; Jacquemet 2019]. В более общем плане в цифровых диаспорах происходит лингвистическая изоляция, в рамках которой предпочтения индивидов и малых групп в форме выражения мыслей адаптируются в виртуальном пространстве с помощью механизмов пользовательских настроек, автоматического перевода, контекстного поиска и пр. Коммуникация в онлайн-формате способствует персонализации языка общения, а не использованию каких-либо общепринятых лексем и грамматических конструкций [Kelly-Holmes 2019]. В совокупности это дает основания сомневаться в том, что цифровые технологии способствуют воспроизводству исконных факторов идентичности, – ситуация отчасти обратная.
В-третьих, можно поставить под сомнение длительность воздействия онлайн-коммуникации и других платформенных решений на повседневные практики и конструирование идентичности диаспор. По большому счету, любые цифровые сообщества существуют непродолжительное время, переживают всплеск интереса и популярности, а затем постепенно сменяются другими сообществами. Причин этому много – трансформация экономических предпочтений, конкуренция сообществ и их медийных фигур, развитие новых онлайн-платформ и информационных стартапов, феномен «диаспорального каннибализма» (перерастание дискуссии в продолжительную серию взаимных оскорблений и личных выпадов) [Белоруссова 2021]. Так или иначе, воздействие конкретного набора алгоритмов и коммуникационных возможностей может изменить какие-то повседневные практики, но из-за смены используемых платформ и приложений его продолжительности недостаточно, чтобы преобразовать какие-то длительно существующие компоненты идентичности. Если продолжать логику данного аргумента, цифровые технологии де-факто не составляют какого-либо единого массива и характеризуются многоуровневостью и полицентричностью: участники диаспор используют разные уровни и элементы цифрового мира в зависимости от контекста событий, что позволяет сохранять исходные элементы идентичности – с возможной деформацией отдельных характеристик (политических, языковых, конфессиональных, бытовых) [Androutsopoulos, Lexander 2021].
Наконец, в-четвертых, многообразие цифровых технологий ведет к фрагментации диаспор, а не их консолидации вокруг «выгод солидарности». В эмпирическом плане наблюдается распределение использования различных платформ по профессиональным и возрастным группам. Например, занятость в высокооплачиваемых сферах деятельности обуславливает более активное использование Twitter[1] и LinkedIN[2], низкооплачиваемые работники скорее высказывают позицию на форумах информационных сайтов (в том числе диаспоральных СМИ). Вдобавок TikTok и Instagram[3] привлекают молодежную аудиторию, в то время как более со-лидная по возрасту публика предпочитает Facebook, Telegram или Baidu Tieba. Иными словами, участники диаспоры сегментируются на различные аудитории, в которых формируются несходные доминирующие нарративы, «информационные пузыри» и взгляды на то общее, что формирует диаспору как сообщество [Bjola et al. 2022: 337–338].
В целом противоречивые тенденции консолидации-фрагментации, сохранения-упрощения, традиционализации-креолизации длительного и краткосрочного воздействия цифровых технологий способствуют формированию гибридной идентичности диаспор. Центральным элементом такой идентичности становится не коллективный миф сам по себе, а его трактовка с точки зрения открытости и закрытости сообщества. В рамках гибридной идентичности миф о происхождении и особых чертах сообщества поляризируется: одна крайность – чрезмерно размытая, инклюзивная трактовка принадлежности к диаспоре, вторая крайность – строгая, закрытая интерпретация состава диаспоры. В промежутке между этими полюсами идентичности – «мириады ниш», в которые вписывают конкретные локальные, профессиональные, поколенческие и другие сегменты диаспоры [Mihelj 2021: 339–340]. По мнению Ф. Адамсон, диаспоры могут доходить до такого уровня промежуточности в своих идентичностях, который «может подразумевать утрату интеграции» [Adamson 2012: 33]. Все же в условиях сложности данных тенденций происходит не окончательное размывание идентичности диаспор, а ее поступательное воспроизводство в условиях ускоряющейся коммуникации: гибридность иден-тичности – свидетельство ее устойчивости, а не слабости.
Цифровые диаспоры и территории происхождения
С идеологической точки зрения активистам диаспоры свойственно продвигать какие-то варианты постулатов об общности, группности, обособленности со-ответствующих сообществ. Ключевую роль в этих идейных конструкциях занимает территория происхождения – ее политический статус, благосостояние, религиозная и/или этнокультурная динамика. Ради достижения субъективно ощущаемого уровня развития пространства исхода участники диаспоры нередко обращаются к широкому кругу политических действий – от сборов помощи до протестов и организованного лоббизма. С содержательной точки зрения националистическая мобилизация может принимать разные формы, в том числе крайне радикальные, при которых национализм диаспоры оказывается намного более нетерпимым и анахроничным по сравнению с националистическими представлениями на территории происхождения [Лошкарёв и др. 2018]. Однако, с учетом гражданских войн и вооруженных конфликтов, национализм диаспор нередко становился источником вдохновения для идентичностных трансформаций и политической реконфигурации на пространстве исхода (Израиль, Ирландия, Сомали). В случае не-удачи в реализации политических проектов, основанных на национализме диаспор, формируется набор альтернативных национализмов, которые отличаются по степени признания статус-кво на территории происхождения. Тем самым националистическая мобилизация диаспор становится конкурентной и более зависимой от ресурсов, имеющихся в распоряжении диаспоральных организаций (тамилы, курды, сикхи) [Adamson 2012].
Важнейшим результатом появления цифровых технологий стала диаспоризация ранее неконсолидированных категорий мигрантов. Использование онлайн-платформ и коммуникационных ресурсов обуславливает появление «функциональ-ных блоков социальных медиа» – объединений людей по принципу общности проблем, схожести жизненного опыта, местонахождения [Kietzmann et al. 2011]. Тем самым возникает цифровая связность – индивиды, ранее не осознававшие себя как похожие и имеющие что-то общее, приходят к ощущению сообщества, принадлежности к группе. Эта характеристика укрепляется за счет повседневного обмена информацией, взаимопомощи, даже опыта совместных неудач. В результате интенсивной коммуникации становятся более четкими идеи и культурные символы, которые разделяются индивидами. Так появляются диаспоральные циф-ровые сообщества – принципиально новая форма сообщества мигрантов, которые до вступления в коммуникацию в рамках «функционального блока» не осознавали себя в качестве диаспоры и не подпадали под важнейшие критерии диаспор (например, не стремились к возвращению на родину или рассматривали свое пребывание за рубежом как временное) [Marino 2015].
Результатом того, что все новые и новые сообщества мигрантов начинают воспринимать себя в качестве диаспор из-за использования цифровых технологий, стало возникновение представлений о территориях происхождения, которые опираются на идеализацию прошлого, ностальгию по каким-то повседневным практикам, привязку к определенным местам и группам на территории происхождения. Если у большинства участников диаспоральных цифровых сообществ нет возможности оказаться на родине, сократить дистанцию между онлайн-дискурсом и реальными социальными процессами в стране исхода, то возникают основания для появления «нации внутри нации»: диаспоральные цифровые сообщества конструируют нереалистичные образы родины. Подобная детерриториализация пространства происхождения становится еще большей проблемой для мигрантов во втором поколении, у которых нет непосредственного опыта пребывания на родине и которым сложно воспринимать информацию, противоречащую сложившемуся дискурсу диаспоры [Alinejad 2011].
В последнее время за счет видеохостингов, видеосвязи и увеличения объемов передаваемой информации данный разрыв может немного сглаживаться, однако набирает обороты и противоположная тенденция – нередко ретерриториализация происходит уже в стране пребывания. То есть участники мигрантских сообществ с диаспоральной идентичностью становятся более заметной частью повседневной жизни в местах проживания – их традиционные церемонии и праздники, знаковые политические и социальные мероприятия происходят в публичных пространствах (с последующей трансляцией и фотоотчетами в социальных сетях) [Kang 2009]. Иными словами, действительная территория происхождения утрачивает значение, поскольку частично воспроизводится на новом месте с помощью социальных практик, возникших на основе цифровых технологий (прежде всего коммуникационных).
В подобных условиях для государств происхождения значительно усложняется возможность взаимодействия с подобными сообществами мигрантов, поскольку любое столкновение сконструированного образа родины с более прозаичными ее реалиями становится травматичным, ведет к отторжению и поиску альтернативных вариантов определения связи диаспоральной идентичности с более масштабными родственными этнокультурными и религиозными идентичностями.
В ряде случаев репрезентация оказывается сильнее социальной конфигурации [Marlowe 2020]. Поэтому новоявленные диаспоры и государства происхождения фактически оказываются в разных пространственно-временных плоскостях: диаспора – ориентируется на идеализированное прошлое и воспроизводство родины на новом месте в ограниченных формах, государство исхода – не меняет своего географического положения и постепенно развивается, находясь в переходном состоянии от настоящего к будущему.
В отношении диаспор с длительным периодом существования (классические и возникшие в эпоху промышленной революции XIX – начала XX в. [Кондратьева 2009]) отмечается другой тренд. Под влиянием цифровых технологий взаимоотношения данного типа диаспор со странами происхождения несколько трансформируются. Как выразилась Д. Дименеску, правило «двойного отсутствия» (физического – на родине, социально-культурного – в государстве пребывания) больше не работает – главным образом потому, что представителей диаспоры уже сложно описать как утративших сопричастность с территорией происхождения. Цифровые технологии интенсифицировали поддержание связей с родственниками и соотечественниками – теперь это процесс в реальном времени, не зависимый от ог-раничений по длительности и содержанию контактов (в отличие, например, от принятых ранее форматов личной переписки или межстрановых телеграмм). Поэтому в рамках цифровых диаспор возникла возможность соприсутствия, нахождения «там и здесь», смешения социальных контекстов из разных географических локаций [Diminescu 2008]. То есть в классической дефиниции диаспоры возникает важная поправка с точки зрения перспектив возвращения на территорию происхождения – оно может происходить в виртуальной или смешанной форме, что смягчает потребность в физическом (офлайн) возвращении.
Примечательно, что слом «двойного отсутствия» приводит к более активному вовлечению диаспор в процесс конструирования не только своей идентичности, но и идентичности страны происхождения (кроме так называемых безгосударственных диаспор). Цифровые технологии позволяют представителям диаспор заимствовать опыт друг друга в формулировании каких-либо идейных конструктов (например, отношения к значимому Другому), конкурировать в притязаниях на легитимность трактовок определенных исторических мифов, самостоятельно выступать от имени страны происхождения. Важнее всего, что теперь эти процессы протекают в привязке к повседневной динамике идентичности в государстве исхода [Diminescu, Loveluck 2014]. То есть цифровые технологии позволяют представителям диаспоры напрямую участвовать в культурных и политических событиях – через онлайн-голосования, флешмобы, видеоконференции и пр.
Безусловно, данный тренд размывания границ национальной (страны происхождения) и транснациональной (диаспоральной) идентичностей имеет структурные ограничения. Дело в том, что цифровые технологии не имеют своей непосредственной целью облегчение коммуникации индивидов, их задача – приносить владельцам и разработчикам прибыль. Соответственно, ряд обстоятельств их использования просто предопределяют сегментацию пользователей, создание отношений включения-исключения, формирование разрывов в доступе. Например, различная скорость доступа к Интернету обуславливает обращение к разным ком-муникационным платформам (простой обмен сообщениями доступен на меньшей скорости, чем устойчивая видеосвязь). Среди других возможных структурных ог-раничений – цветовые и дизайнерские решения, настройки языка в приложении, наличие платных функций, условия совместимости с различными устройствами (например, с моделями мобильных телефонов) [Laguerre 2010: 51–55]. Тем не менее данные факторы нередко не в состоянии переломить стремление к получению актуальной информации и саморепрезентации современных Homo numericus в диаспоре.
Несколько противоположные процессы развиваются с идентичностями безгосударственных диаспор – таких сообществ, чья территория происхождения входит в состав одного или нескольких культурно чуждых государств (например, доминируют другой этнос или религия). Еще в доцифровые времена идентичность таких диаспор строилась на жестком противопоставлении политическим институтам на территории пребывания, на идеях защиты своих сородичей от «пришлого» или внешнего по отношению к ним управления. В современных реалиях коммуникационные технологии только усиливают противоречия, давая участникам диаспор дополнительные возможности фиксировать приверженность своей культуре, сохранять и воспроизводить языковые и религиозные практики, остро ставить вопрос о правах и статусе своих родственников в стране исхода [NurMuhammad et al. 2016; Singh 2014]. Если позволяют ресурсы, безгосударственные диаспоры могут организовывать протестные акции и массовые мероприятия с осуждением конкретных политических шагов страны исхода, в противном случае – сохраняется опция онлайн-активизма как формы неодобрения и сопротивления (кампании солидарности, хештеги, волны типовых комментариев) [Aziz 2024].
Повышение представленности диаспор в публичном поле за счет цифровых технологий также связано с возможностью формировать информационную и социальную альтернативу соответствующим практикам государства исхода. В конструирование альтернативных практик представители диаспоры могут вовлекать и родственников на территории происхождения – через распространение компрометирующей местные власти информации, приобщение к определенным культурным и историческим символам (например, флагам или популярной музыке), напоминание о ранее утраченных или устаревших традициях, создание на местах культурно-образовательных и религиозных центров, а также финансирование и поддержку антиправительственных повстанцев [Keles 2016; Kumar 2012].
Таким образом, в отношениях с территорией происхождения отмечается определенное разграничение диаспор по степени консолидации в условиях использования цифровых технологий. Несформировавшиеся сообщества мигрантов, которые обладают скорее зачатками общей идентичности, получают возможность диаспоризироваться, но не за счет укрепления отношений с местом исхода, а за счет его реконструкции и социальной пересборки в месте пребывания. Напротив, диаспоры с устоявшимися идентичностями и длительной традицией взаимоотношений
с государством происхождения скорее дедиаспоризируются, включаются в процессы конструирования национальной идентичности с помощью цифровых форм участия. Наконец, безгосударственные диаспоры во многом редиаспоризируются, получают доступ к широкому набору инструментов делигитимации и сопротивления государственным институтам на территории пребывания. Безусловно, представленная схема обозначает общие тенденции развития диаспор, которые корректируются в каждом конкретном случае, как структурными ограничениями использования цифровых технологий, так и доступными каждому офлайн-сообще-ству ресурсами.
Заключение
Явление диаспор давно приобрело глобальный характер, поскольку диаспоры сегодня широко представлены во многих регионах мира, поддерживают тесные и многоаспектные связи с территориями происхождения (необязательно конструктивные), а также с общинами в основных странах расселения. Объединяя в своей повседневной жизни информационные потоки и опыт миграции (нередко в нескольких поколениях), диаспоры оказываются частью «неглобальной глобализации»: локальные практики приобретают глобальные последствия [Леонова 2024: 10–11].
Появление новых технологий оказывает влияние на то, как формируются иден-тичности, какова их вариативность, многоуровневость, завершенность. В полной мере этот процесс затрагивает диаспоры. Используя цифровые технологии, представители диаспор могут более открыто и многогранно формулировать, обсуждать и реинтерпетировать собственную идентичность, поскольку их не связывают физические барьеры и традиционные форматы обсуждения (например, с очередностью выступлений или ограничениями из-за авторитетности присутствующих). За счет снятия офлайн-факторов расширяется круг участников конструирования идентичности, что порождает и усиливает процессы ее гибридизации и усложнения. При этом расширяется само понимание идентичности, поскольку предметом обсуждения нередко становятся границы самого сообщества, допустимые формы отношений включения-исключения.
В целом гибридизация идентичностей диаспор не приводит к их ослаблению. Ф. Адамсон справедливо отмечала, что диаспоры в силу своих характеристик более приспособлены к социально токсичным «не-национальным» пространствам – пространствам, где идентичности размываются и утрачивают содержательное единство [Adamson 2016: 296–297]. Вероятно, «выгоды солидарности» от участия в диаспорах не так велики, но диаспоральная идентичность конкурентоспособна именно в силу пластичности, способности адаптироваться под широкий круг социальных и политических практик. Все же цифровые технологии оставляют существенный отпечаток на идентичности диаспор, порождая тенденции креолизации, фрагментации и смыслового упрощения.
Традиционно считалось, что диаспоры связаны с процессами детерритори-ализации, отрыва социальных практик от привязки к каким-либо подконтрольным государству пространствам. Однако трансформация идентичности цифровых ди-аспор может приводить и к ретерриториализации, основанной на частичном воспроизводстве социальных практик территории происхождения в месте пребывания. Возможным последствием данной тенденции может стать формирование какого-то нового типа сообществ, в котором диаспоральная идентичность развивается фактически параллельно идентичности страны происхождения.
Важнейшим элементом идентичности диаспор остаются представления о территории происхождения и возможности реальных контактов с ней. Цифровые технологии могут как усиливать диаспоральную идентичность (редиаспоризиро-
вать), так и ослаблять ее (дедиаспоризировать). Важно, что к диаспоральной идентичности под влиянием технологий коммуникации обращаются сравнительно новые сообщества мигрантов, которые в принципе не имели общих групповых представлений. То есть цифровая диаспора как новое качество диаспор существенно расширяет охват исходного явления, способствует некоторому размыванию границ между любым сообществом иммигрантов и диаспорой как таковой.
Литература
Белоруссова С. Ю. Кибердиаспора: аналитический обзор // Кунсткамера. 2021.
№ 4(14). С. 235–248.
Волков Ю. Г., Курбатов В. И. Цифровая диаспора мигрантов: к вопросу о методологии исследования // Гуманитарий Юга России. 2020. Т. 9. № 5. С. 36–50.
Кондратьева Т. С. К вопросу о понятии «диаспора»: дискуссия в научном сообществе // Актуальные проблемы Европы. 2009. № 4. С. 17–43.
Леонова О. Г. Деглобализация versus глобализация // Век глобализации. 2024.
№ 2(50). С. 3–19.
Лошкарёв И. Д. Роль диаспор в современной мировой политике // Вестник МГИМО Университета. 2015. № 2(41). С. 127–133.
Лошкарёв И. Д., Пареньков Д. А., Сушенцов А. А. Влияние этнонациональных лобби на внешнюю политику США: исторический опыт украинской диаспоры // Вестник МГИМО Университета. 2018. № 2(59). С. 165–184.
Михеева Н. Ф. Пиджины и креольские языки: перспективы развития // Вестник Российского университета дружбы народов. Сер.: Вопросы образования: языки и специальность. 2014. № 2. С. 5–9.
Рязанцев С. В., Волкова О. А., Оставная А. Н. Роль цифровой диаспоры в преодолении уязвимости мигрантов в контексте пандемии Covid-19 (кейс молдавских мигрантов) // Вестник Российского университета дружбы народов. Сер.: Социология. 2022. Т. 22. № 3. С. 544–556.
Трегубова Н. Д. Транснациональный мигрант в интернете: теоретические основания исследования транснационализма в режиме онлайн // Мониторинг общественного мнения: экономические и социальные перемены. 2020. № 2. С. 405–419.
Adamson F. B. Constructing the Diaspora: Diaspora Identity Politics And Transnational Social Movements // Politics from Afar: Transnational Diasporas and Networks / ed. by
P. Mandaville, T. Lyons. New York : Columbia University Press, 2012. Pp. 25–42.
Adamson F. В. The Growing Importance of Diaspora Politics // Current History. 2016. No. 115(784). Рp. 291–297.
Alinejad D. Mapping Homelands through Virtual Spaces: Transnational Embodiment and Iranian Diaspora Bloggers // Global Networks. 2011. Vol. 11. No. 1. Pp. 43–62.
Andersson K. Digital Diaspora: An Overview of the Research Areas of Migration and New Media through a Narrative Literature Review // Human Technology. 2019. Vol. 15. No. 2. Pp. 142–180.
Androutsopoulos J., Lexander K. V. Digital Polycentricity and Diasporic Connectivity: A Norwegian‐Senegalese Case Study // Journal of Sociolinguistics. 2021. Vol. 25. No. 5.
Pp. 720–736.
Aziz A. Rohingya Diaspora Online: Mapping the Spaces of Visibility, Resistance and Transnational Identity on Social Media // New Media & Society. 2024. Vol. 26. No. 9.
Pp. 5219–5239.
Bailey O. G. Diasporas in Online Spaces: Practices of Self-Representation and Belonging // Mediating Cultural Diversity in a Globalized Public Space / ed. by I. Rigoni, E. Saitta. London : Palgrave Macmillan, 2012. Pp. 21–33.
Bjola C., Manor I., Adiku G. A. Diaspora Diplomacy in the Digital Age // Routledge International Handbook of Diaspora Diplomacy / ed. by L. Kennedy. New York; London : Routledge, 2022. Pp. 334–346.
Brinkerhoff J. M. Digital Diasporas: Identity and Transnational Engagement. Cambridge : Cambridge University Press, 2009.
Cohen R. Diasporas and the Nation-State: from Victims to Challengers // International Affairs. 1996. Vol. 72. No. 3. Pp. 507–520.
Collins F. L. Geographies of Migration III: The digital Migrant // Progress in Human Geography. 2023. Vol. 47. No. 5. Pp. 738–749.
Diminescu D. The Connected Migrant: An Epistemological Manifesto // Social Science Information. 2008. No. 47(4). Pp. 565–579.
Diminescu D., Loveluck B. Traces of Dispersion: Online Media and Diasporic Identities // Crossings: Journal of Migration & Culture. 2014. Vol. 5. No. 1. Pp. 23–39.
Jacquemet M. Beyond the Speech Community: On Belonging to a Multilingual, Diasporic, and Digital Social Network // Language & Communication. 2019. Vol. 68.
Pp. 46–56.
Kang T. Homeland Re-Territorialized: Revisiting the Role of Geographical Places in the Formation of Diasporic Identity in the Digital Age // Information, Communication & Society. 2009. Vol. 12. No. 3. Pp. 326–343.
Keles J. Y. Digital Diaspora and Social Capital // Middle East Journal of Culture and Communication. 2016. Vol. 9. No. 3. Pp. 315–333.
Kelly-Holmes H. Multilingualism and Technology: A Review of Developments in Digital Communication from Monolingualism to Idiolingualism // Annual Review of Applied Linguistics. 2019. Vol. 39. Pp. 24–39.
Kietzmann J. H. H., McCarthy K. P. I., Silvestre B. S. Social Media? Get Serious! Understanding the Functional Building Blocks of Social Media // Business Horizons. 2011.
No. 54(3). Рp. 241–251.
Kumar P. Transnational Tamil Networks: Mapping Engagement Opportunities on the Web // Social Science Information. 2012. Vol. 51. No. 4. Pp. 578–592.
Laguerre M. S. Digital Diaspora: Definition and Models // Diasporas in the New Media Age: Identity, Politics, and Community / ed. by A. Alonso, P. J. Oirzabal. Reno; Las Vegas : University of Nevada Press, 2010. Pp. 49–64.
Marino S. Making Space, Making Place: Digital Togetherness and the Redefinition of Migrant Identities Online // Social Media & Society. 2015. Vol. 1. No. 2. Pp. 1–9.
Marlowe J. Refugee Resettlement, Social Media and the Social Organization of Difference // Global Networks. 2020. Vol. 20. No. 2. Pp. 274–291.
Mihelj S., Jiménez‐Martínez C. Digital Nationalism: Understanding the Role of Digital Media in the Rise of “New” Nationalism // Nations and Nationalism. 2021. Vol. 27. No. 2.
Pp. 331–346.
NurMuhammad R., Horst A., Papoutsaki E., Dodson G. Uyghur Transnational Identity on Facebook: On the Development of a Young Diaspora // Identities. 2016. Vol. 23. No. 4.
Pp. 485–499.
Ponzanesi S. Digital Diasporas: Postcoloniality, Media and Affect // Interventions. 2020. Vol. 22. No. 8. Pp. 977–993.
Postill J. Localizing the Internet beyond Communities and Networks // New Media & Society. 2008. Vol. 10. No. 3. Pp. 413–431.
Schrooten M. Moving Ethnography Online: Researching Brazilian Migrants’ Online Togetherness // Ethnic and Racial Studies. 2012. No. 35(10). Рp. 1796–1798.
Singh J. Sikh-ing Online: The Role of the Internet in the Religious Lives of Young British Sikhs // Contemporary South Asia. 2014. Vol. 22. No. 1. Рp. 82–97.
Szulc L. Banal Nationalism in the Internet Age: Rethinking the Relationship between Nations, Nationalisms and the Media // Everyday Nationhood: Theorising Culture, Identity and Belonging after Banal Nationalism / ed. by M. Skey, M. Antonsich. London : Palgrave Macmillan, 2017. Pp. 53–74.
[1] Социальная сеть запрещена на территории Российской Федерации.
[2] Деловая сеть запрещена на территории Российской Федерации.
[3] Социальная сеть запрещена на территории Российской Федерации.
Размещено в разделах
