Материальность времени: политика темпоральных групп
скачать Авторы:
- Митрофанова А. В. - подписаться на статьи автора
- Рязанова С. В. - подписаться на статьи автора
Журнал: Век глобализации. Выпуск №3(55)/2025 - подписаться на статьи журнала
DOI: https://doi.org/10.30884/vglob/2025.03.12
Митрофанова Анастасия Владимировна – д. полит. н., в. н. с. ИСПИ Федерального научно-исследовательского социологического центра РАН, профессор кафедры политологии Финансового университета при Правительстве Российской Федерации. E-mail: avmitrofanova@fa.ru.
Рязанова Светлана Владимировна – д. ф. н, в. н. с. Института гуманитарных исследований ПФИЦ УРО РАН, профессор кафедры культурологии и философии Пермского государственного института культуры. E-mail: svet-ryazanova@yandex.ru.
В статье предложены аналитические инструменты, позволяющие выявить признаки и методы установления политического контроля над временем. Понятие «цайтшафт» отражает присутствие или отсутствие в материальном ландшафте элементов (объектов или темпорально обусловленных действий), выражающих социальные представления о времени, определенные властными отношениями. Авторы подчеркивают, что цайтшафт отражает не только историческую память, но и социальные представления о настоящем и будущем, как доминирующие, так и альтернативные. Характеристики конкретных цайтшафтов определяются темпоральными порядками или режимами, обуславливающими общую ориентацию на настоящее, прошлое или будущее. В качестве создателей цайтшафта авторы рассматривают темпоральные группы, сформированные по принципу временны́х предпочтений (например, постоянные жители и приезжие). Тема рассмотрена на эмпирическом материале российских городов, в первую очередь характеризующихся наличием «трудного наследия». Приведены примеры футуристических, пассеистических и презентистских цайтшафтов. Предложенная терминология предназначена не для описания новых политических феноменов, но для исследования уже известных явлений с помощью темпоральной оптики.
Ключевые слова: темпоральность, цайтшафт, темпоральные группы, темпоральный порядок, презентизм, ландшафты памяти, трудное наследие, городской ландшафт, ландшафт будущего, темпоральные привязки.
MATERIALITY OF TIME:
THE POLITICS OF TEMPORAL GROUPS
Anastasia V. Mitrofanova – Dr. Polit., Lead Researcher at the Institute of Socio-Political Research of Federal Center of Theoretical and Applied Sociology of the Russian Academy of Sciences, Professor at the Financial University under the Government of the Russian Federation. E-mail: avmitrofanova@fa.ru.
Svetlana V. Ryazanova – Dr. Phil., Lead Researcher at the Institute of Humanitarian Research of the Perm Federal Research Center, Ural Branch of the Russian Academy of Sciences, Professor at the Perm State Institute of Culture. E-mail: svet-ryazanova@yandex.ru.
This article introduces analytical tools for identifying the mechanisms and markers of political control over time. The concept of Zeitschaft captures the presence or absence of material elements (objects or temporally conditioned practices) in the landscape that embody socially constructed notions of time, as shaped by power dynamics. The authors argue that Zeitschaft encompasses not only historical memory but also social visions of the present and future, whether dominant or alternative. The characteristics of specific Zeitschafts are determined by temporal regimes or structures that determine a general orientation toward the past, present, or future. The authors consider temporal groups formed according to the principle of time preferences (for example, permanent residents and newcomers) as creators of the zeitschaft. Drawing on empirical case studies from Russian cities – particularly those with “difficult heritage” – the analysis illustrates futuristic, passéistic, and presentist Zeitschafts. Rather than promoting new political realities, the proposed framework re-examines familiar phenomena through a temporal lens.
Keywords: temporality, Zeitschaft, temporal groups, temporal order, presentism, memoryscapes, difficult heritage, urban landscape, futurescape, temporal anchoring.
Проблема политического контроля над временем сводится к отсутствию выбора. Если в пространстве человек более или менее свободно перемещается в любом направлении, наше движение во времени полностью детерминировано. Мы не можем непосредственно применить к нему привычные инструменты контроля или символически отметить фрагменты времени, которые контролируем, сами по себе. Политический контроль над временем осуществляется через посредство пространства и в данной сфере наиболее очевидна неразрывная связь пространства
и времени. Точнее, речь идет не просто об абстрактном, геометрическом пространстве, а о «месте» – то есть пространстве, наделенном значением для человека [Cresswell 2004: 7].
Понятие «цайтшафт»
Нерасторжимая связь времени и места ассоциируется прежде всего с концепцией хронотопа у Михаила Бахтина. Однако понятие «хронотоп» первоначально применялось для анализа литературы, так как выявляло репрезентацию единства места и времени в тексте, причем это единство представлялось скорее символическим. Тем не менее концепция вполне применима к материальной реальности при условии нарративизации последней, то есть восприятия реальности как текста, который исследователь должен прочитать.
В социологии времени, в первую очередь у Барбары Адам, возникла также концепция «ландшафта времени», или таймскейпа (timescape), представляющая собой расширение представлений о пространственном ландшафте с целью выявить темпоральное измерение социальной жизни. Таймскейп [Adam 2008] отражает такие аспекты человеческого существования, как ритм, длительность, темп и тому подобное (например, таймскейп большого города предполагает ритмическое чередование пиковых и спокойных часов). Концепция таймскейпа обладает серьезным эвристическим потенциалом для политической науки. Политическая жизнь обладает собственными ритмами и темпами: периодичность выборов, сроки пребывания у власти и т. д. [Esposito, Becker 2023: 3]. Таймскейпы разных социальных групп отражают социальное неравенство и тем самым представляют политическую проблему.
Тем не менее мы хотели бы предложить собственный аналитический инструмент, который считаем возможным назвать «цайтшафтом» на основе правил не-мецкого языка (Zeitschaft), так как русское слово «ландшафт» также имеет немецкое происхождение[1]. В отличие от хронотопа Бахтина, концепция цайтшафта на-целена на исследование пространственно-временного единства в материальном мире, поскольку она не предполагает символических интерпретаций или нарративизации реальности. Мы связываем цайтшафт с присутствием или отсутствием в ма-териальном ландшафте элементов, отражающих социальные представления о вре-мени, включая как материальные объекты (здания, памятники, улицы, музеи, памятные знаки и др.), так и темпорально обусловленные действия (например, праздничные демонстрации или исторические реконструкции). Цайтшафт неотделим от ландшафта, образуя с ним пространственно-временное целое, создающее селективный образ времени, определенный властными отношениями, поскольку доминирующие группы обладают возможностями построения цайтшафтов в соответствии со своими интересами. В то же время возможны альтернативные цайт-шафты, отражающие иные представления о времени.
Наша концепция цайтшафта близка как «местам памяти» Пьера Нора, так и разнообразным представлениям исследователей о «ландшафтах памяти». Например, по мнению Карен Тилл, «создавая места памяти, люди часто придают вызванным призракам [прошлого] пространственную форму через посредничество ландшафта» [Till 2005: 9]. Шэрон Макдоналд указывает, что ландшафты наполнены «продуктами коллективной работы памяти – местами наследия, мемориалами, музеями, мемориальными досками и инсталляциями, созданными, чтобы напоминать нам об исторических событиях» [Macdonald 2013: 1]. Макдоналд обозначает эти ландшафты как «территории памяти» (memorylands). Появился также термин memoryscape (буквально: ландшафт памяти) [Zavadski et al. 2024]. Следует отметить одну из ранних публикаций по теме: статью Тима Инголда «Темпоральность ландшафта» (1993), где автор утверждает, что ландшафт имплицитно содержит темпоральность, так как его восприятие человеком представляет собой «акт воспоминания» [Ingold 1993: 152].
Мы хотели бы провести существенное различие между указанными концепциями и понятием цайтшафта: последнее отражает не только историческую память, то есть социальное видение прошлого, но также представления о настоящем и будущем, как доминирующие, так и альтернативные. Ближайшие аналоги цайт-шафта мы находим в утверждении Кевина Линча, что в физический мир встроена «очевидность времени» – включая прошлое, будущее и настоящее [Lynch 1972: 1]. Цайтшафты включают «футурошафты», ландшафты будущего (futurescapes),
о которых упоминает Б. Адам [Adam 2008], хотя в ином ключе, чем авторы данной статьи. Цайтшафт отражает также представления общества о собственном на-стоящем – данная тема ранее рассматривалась через призму анализа нарративов
о «нашем времени» [Орлова и др. 2022].
При изучении конкретных цайтшафтов можно отметить точки пересечения с ландшафтами памяти, так как современные цайтшафты ориентированы в основном на социальные представления о прошлом. Например, туристы, посещающие другой город или страну, стремятся увидеть прежде всего исторические места,
и лишь в незначительной степени – познакомиться с образом настоящего, хотя относительно недавно почти все, что относилось к прошлому, маркировалось как «отсталое» и не заслуживающее внимания. Алейда Ассман выделяет ностальгию и травму как причины повышенного внимания современного человека к прошлому, неспособности расстаться с ним [Assmann 2013: 53].
Тема будущего в большинстве цайтшафтов представлена слабо, что можно объяснить нашими смутными представлениями о будущем. К. Линч пишет, что «прошлое создано из множественных опытов, о которых постоянно напоминают различные установления, материальное окружение или архивные записи. Понятие о будущем питается более слабыми источниками. Оно не только объективно неопределенно (конечно, как и прошлое, что подтвердит – с сожалением – любой историк), но и субъективно выглядит менее прочным и насыщенным» [Lynch 1972: 91]. Чтобы наполнить «футурошафт» материальными привязками (допустим, сооружениями, монументами), необходимо иметь подробный образ будущего, что проблематично для современного человека. Наблюдать масштабные «ландшафты будущего» приходится нечасто (к таковым можно отнести город Иннополис в Татарстане), но отдельные вкрапления будущего встречаются в цайтшафтах (бегающие по городу роботы-доставщики)[2].
Темпоральные порядки и темпоральные группы
Характеристики конкретных цайтшафтов определяются темпоральными порядками или режимами (общая терминология по данному вопросу в науке не сложилась, поэтому мы предлагаем пользоваться этими терминами как взаимозаменяемыми), которые обуславливают общую темпоральную ориентацию цайтшафта. Например, Франсуа Артог [2004] выделяет футуристическую (на будущее), пассеистическую (на прошлое) и презентистскую (на настоящее) ориентацию. Футуристический цайтшафт можно было наблюдать, например, пока существовала станция московского метро «Дворец Советов» (сейчас «Кропоткинская»), отделанная как подземный вестибюль дворца, который никогда не был построен. Пассеистические цайтшафты характеризуются консервацией прошлого, или, если консервировать уже нечего, тщательной реставрацией – можно назвать восстановление по чертежам бельгийского города Левена, который в 1914 г. был стерт немецкой артиллерией с лица земли. Презентистский цайтшафт характеризуется тем, что во имя потребностей настоящего уничтожаются элементы прошлого или будущего: например, в случае сноса памятников конфедератам на Юге США.
На практике темпоральные режимы не распределяются по четким категориям, напротив, как подчеркивают исследователи, они образуют комплексную темпоральную «экосистему», предполагающую не только конкуренцию и конфликт, но и сотрудничество, а иногда – нестабильность и анархию [Edelstein et al. 2020: 27]. Бер-бер Бевернаге и Крис Лоренц поднимают вопрос о том, что понятия «прошлое», «настоящее» и «будущее» не обязательно принимать на веру, так как эти три модуса темпоральности конструируются социальными акторами [Breaking… 2013: 10]. Утверждение, что нечто уже не является настоящим, но стало прошлым, очевидно, отражает результаты политических решений. Мы не можем не отметить, что в последние десятилетия граница прошлого – возможно, из-за быстрых социальных и технологических изменений – все ближе подходит к настоящему: например, «мир до смартфонов» уже воспринимается как глубокое прошлое.
Конкретный темпоральный порядок (режим) предполагает наличие привязок (якорей) – объектов и действий, которые включены в данный цайтшафт или исключены из него. Например, футуристический порядок (режим) предполагает целенаправленное изъятие из цайтшафта элементов, напоминающих о прошлом и настоящем. Привязка цайтшафта к определенному моменту прошлого или ориентация на настоящее может привести к очищению от других элементов, в результате чего происходит обеднение цайтшафта, наполненного уже не столько «местами памяти», сколько «местами забвения», lieux d’oubli [Beiner 2018; Nourkova, Gofman 2023]. Один из самых известных примеров – отсутствие на памятнике «Тысячелетие России» (1862 г., Великий Новогород) фигуры Ивана Грозного, несмотря на его вклад в становление российской государственности. «Белые пятна» цайтшафта являются объектами анализа, равноценными наличествующим объектам.
В качестве создателей темпоральных порядков и цайтшафтов мы предлагаем рассматривать темпоральные – то есть сформированные по принципу временны́х предпочтений – группы. Речь не о выделении особых групп, существующих на-равне с этническими, религиозными или профессиональными, но о применении темпоральной оптики к анализу любых социальных групп, интересы которых рас-ходятся или совпадают в зависимости от темпоральных факторов. Темпоральная группа может сформироваться на религиозном, национальном, территориальном, профессиональном и иных основаниях.
В качестве темпоральных групп можно выделить постоянных жителей местности и приезжих (туристов, мигрантов), подходы которых к цайтшафтам, вероятнее всего, будут различаться: постоянные жители могут быть заинтересованы в осовременивании цайтшафта и устранении «архаических» элементов, в то время как туристы, возможно, приезжают в данную местность ради аутентичных памятников старины. Возможна и противоположная ситуация, когда новоприбывшие пытаются осуществить проект развития территории и переформатировать цайтшафт как футуристический, в то время как местные жители защищают традиционный образ жизни и могут быть маркированы как «отсталые» или «слаборазвитые» (классическая ситуация колонизации).
Фернандо Эспозито и Тобиас Бекер предлагают рассматривать как темпоральные группы консерваторов, поскольку они ориентированы на прошлое, и прогрессистов, ориентированных на будущее [Esposito, Becker 2023: 19]. Правые от левых в современной политике также отличаются в основном темпоральной ориентацией. Элиас Канетти фактически может считаться пионером данного подхода, так как указывает на предков и потомков как группы, в интересах которых осуществляются политические действия [Канетти 1997: 49–54]. В каждом цайтшафте можно увидеть результаты деятельности конкретных темпоральных групп, продвигающих собственные образы прошлого, настоящего или будущего.
Цайтшафты российского города как объект исследования
Цайтшафты обладают всеми свойствами ландшафтов, включая масштаб, что делает возможным исследование планетарного цайтшафта. Однако внимание авторов данной статьи сосредоточено на городских цайтшафтах России. Как правило, на этом уровне можно выделить доминирующую темпоральную группу (муниципальные власти), сосредоточенную на положительных элементах цайтшафта, этическая оценка которых выглядит устоявшейся, что позволяет создать привлекательный образ города для вышестоящих органов власти, инвесторов и туристов.
При достаточной вариативности практически неизменным элементом официального цайтшафта являются объекты и действия, связанные с Великой Отечественной войной. С целью привлечения туристов практически все города, история которых насчитывает хотя бы два столетия, прибегают к созданию однотипных коммерциализированных цайтшафтов «купеческий город XIX века»: например,
в городе Рыбинске Ярославской области все вывески в центральной части написаны по старой орфографии и стилизованы под XIX век, в том числе «Магнитъ Косметикъ» и «Вайлдберризъ». В большинстве городов России цайтшафт включает также памятник Ленину. В некоторых случаях эти неизменные темпоральные якоря окружены морем элементов, исключенных из цайтшафта или вытесненных на периферию.
Как уже говорилось ранее, большинство городских цайтшафтов ориентированы на прошлое. Для новых городов альтернативу представляют презентистские цайтшафты, констатирующие факты настоящего и избегающие привязок как к прошлому, так и к будущему. Такая стратегия, например, реализована в г. Краснокамске (Пермский край), где на постаменте, ранее занятом памятниками Сталину и Марксу, расположен макет земного шара с надписью «Краснокамск – культурная столица Прикамья».
По мнению авторов, любой город, существующий несколько сотен лет, имеет возможность создать дополнительные точки темпоральной привязки и обогатить свой цайтшафт. Последние годы, в том числе по коммерческим причинам, характеризуются расширением цайтшафтов, в которые включают все новые привязки
к разным историческим периодам: конструктивистские кварталы 1920-х гг., брутализм 1970-х гг., советские вывески и мозаики и прочие темпоральные якоря, расставляемые конкурирующими и маргинализированными группами.
Конкурирующие темпоральные группы применяют различные стратегии взаимодействия с доминирующим режимом темпоральности, к которым можно отнести, во-первых, создание параллельного цайтшафта, сосуществующего с доминирующим (обычная стратегия религиозных групп); во-вторых, формирование контр-цайтшафта, враждебного доминирующей темпоральности; и, в-третьих, ин-теграцию различными способами в доминирующий цайтшафт. Конкурентные отношения темпоральных групп необязательно реализуются в прямом противостоянии, но часто приводят к формированию комплексных цайтшафтов, где временные линии накладываются друг на друга, частично совпадают, сохраняют независимость или вытесняют друг друга; границы между ними могут быть как четкими, так и расплывчатыми.
В качестве примера комплексного цайтшафта мы хотели бы привести остров Большой Соловецкий – административный центр архипелага. Благодаря труднодоступности и скудным ресурсам, доминирующая темпоральность острова определяется не государством, а Русской православной церковью. По этой причине темпоральный пласт, связанный с Великой Отечественной войной, когда на острове находилась школа юнг, оказался вытеснен на периферию. Цайтшафт Большого Соловецкого сложился в результате баланса интересов Церкви и группы (или групп), заинтересованной в материальной фиксации памяти о Соловецком лагере особого назначения. С одной стороны, конфликт этих акторов выглядит неизбежным, поскольку восстановление монастыря (темпорально привязанное к XVII–XIX вв.) предполагает уничтожение темпоральных якорей лагеря (1920–1930-е гг.). С другой – между группами нашлись точки темпорального пересечения, так как в Соловецком лагере пострадало много православных христиан.
В результате образовались объекты с общей темпоральной привязкой, но разным смысловым наполнением: то, что для одних является местом принудительного труда, для других – место страдания новомучеников.
Тем не менее в соловецком цайтшафте заметно доминирование Церкви. Память о лагере вынесена в отдельный музей, в то время как из монастырских объектов следы его существования стираются в ходе реставрации. Также из цайтшафта полностью исключена борьба монастыря за старый обряд и его длительное досоветское использование в качестве тюрьмы. В целом соловецкий цайтшафт ориентирован полностью на прошлое и относится к категории мест, где время,
по мнению большинства наблюдателей, «остановилось».
Трудное наследие и городские цайтшафты
Отягчающим фактором при формировании цайтшафта является наличие у города «трудного наследия», которое Ш. Макдоналд определяет как «прошлое, которое признано значимым для настоящего, но которое также является спорным и неудобным для публичного сосуществования с позитивной, утверждающей себя современной идентичностью» [Macdonald 2009: 1]. В современной российской си-туации самыми трудными моментами являются коллаборационизм в период Великой Отечественной войны и политические репрессии, точнее, сформированная на их основе система массового принудительного труда, которая сыграла огромную роль в индустриальном развитии страны. Тематика коллаборационизма однозначно оценивается как неприемлемая для представления в публичном пространстве, даже с условием его негативной оценки[3]. Тема политических репрессий не настолько стигматизирована и в большинстве случаев встраивается в доминирующий цайтшафт.
Если речь идет о городе с длинной историей и комплексным цайтшафтом, небольшой памятный камень жертвам репрессий обычно устанавливается в любом доступном месте, иногда – в общем мемориальном сквере, где находятся такие же памятные знаки, посвященные воинам-интернационалистам, ликвидаторам чернобыльской аварии и другим жертвам войн и катастроф. Крупные мемориальные комп-лексы, как правило, удалены от черты города и труднодоступны («Медное» в Тверской области, «Пивовариха» под Иркутском, музей «Пермь-36» в Пермском крае
и др.), так как считаются, с одной стороны, неинтересными для туристов, а с другой – искажающими городскую идентичность в негативную сторону.
Намного сложнее ситуация в городах, история которых начиналась в качестве административных центров системы принудительного труда 1930–1950-х гг. «Трудное наследие» для них действительно является трудным и раздражающим, часто становясь объектом отторжения. Например, брошюра «Лучше вы к нам. Развеиваем 5 мифов о Магаданской области», которую можно было получить на Международной выставке-форуме «Россия» в Москве (2023–2024), утверждает: «Многие жители нашей страны уверены: на Колыме живут только бывшие зэки… Миф сохранился еще со времен треста “Дальстрой”… Сегодня на Колыме остались две зоны… И все». В то же время в Магадане установлен памятник первому директору «Дальстроя» Эдуарду Берзину, фактическому основателю города, что в концентрированной форме отражает проблемы большинства городов с трудным наследием: как отказаться от этого наследия, одновременно от него не отказываясь?
Выход может быть как в чисто презентистских цайтшафтах, так и в темпоральной переориентации города. В качестве примера мы хотели бы привести Норильск, основание которого восходит к системе принудительного труда. В 1960-е гг. в городе доминировал футуристический темпоральный режим, представлявший Норильск как место радостного труда энтузиастов и романтиков. Лагерный период был полностью исключен из цайтшафта, а в 1966 г. в центре города установлен закладной камень с надписью: «Здесь будет сооружен обелиск, всегда напоминающий о подвиге норильчан, покоривших тундру, создавших наш город и комбинат». Надпись предельно абстрактна с точки зрения темпоральности: из нее невозможно понять, о каком историческом периоде идет речь.
Впоследствии в городе появились памятники жертвам репрессий, но не в тех масштабах, которые отражали бы роль системы принудительного труда в создании города (и комбината): даже в музее Н. Н. Урванцева, который считается одним из основателей Норильска, отсутствует информация о заключении последнего в Норильлаге. Упомянутый выше обелиск не был сооружен, оставшись на стадии закладного камня, рядом с которым в 2020 г. «Норильский никель» возвел презентистский объект – памятник «Металлургам Норильска».
В Норильске можно наблюдать контраст между доминирующей презентистской темпоральностью города и альтернативным цайтшафтом Русской православной церкви, которая рассматривает Норильск и окрестности как место, где пострадали и были прославлены многочисленные новомученики и исповедники. Церковные мемориальные объекты темпорально привязаны к периоду Норильлага, который официальный цайтшафт разными способами исключает. При храме Новомучеников и Исповедников Церкви Русской силами верующих создан музей. Сам храм является памятником: на его стенах изображены сюжеты, связанные
с Норильлагом, включая специфику работы заключенных[4].
Заключение
Подводя итог исследования, авторы хотели бы подчеркнуть, что предложенная ими терминология, связанная с темпоральностью (цайтшафт, темпоральные группы, темпоральные порядки), предназначена не для обозначения новых феноменов политической жизни, а для того, чтобы взглянуть через оптику темпоральности на уже известные явления. Эта оптика стала привычной для многих социально-гуманитарных наук (истории, антропологии, социологии), но редко используется в политологии. В данной статье мы постарались продемонстрировать аналитические инструменты, позволяющие выявить как признаки политического конт-роля над временем, так и методы его установления. В неразрывной связи с местом время обретает материальную форму, позволяя различным группам (обозначенным нами как темпоральные) осваивать и колонизировать его, заполнять символами своего господства, проводить границы и осуществлять другие действия, ассоциирующиеся с политическим освоением пространства. Предложенная оптика обеспечивает возможность распознавания и изучения конфликтов между группами, стремящимися к установлению контроля над временем, а также возможностей примирения и сотрудничества между ними.
Литература
Артог Ф. Типы исторического мышления: презентизм и формы восприятия времени // Отечественные записки. 2004. № 5 [Электронный ресурс]. URL: https://strana-oz.ru/2004/5/tipy-istoricheskogo-myshleniya-prezentizm-i-formy-vospriyatiya-vremeni (дата обращения: 23.04.2025).
Канетти Э. Масса и власть. М. : Ad Marginem, 1997.
Орлова Г. А., Балахонская М. Н., Берлов А. А., Зарипова А. А., Лукин М. Ю. 1934-й. К археологии «нашего времени» // Вестник Пермского университета. Сер.: История. 2022. № 2(57). С. 83–104.
Adam B. Of Timescapes, Futurescapes and Timeprints. Paper presented at Lüneburg University, 17 June 2008 [Электронный ресурс]. URL: https://citeseerx.ist.psu.edu/docu
ment?repid=rep1&type=pdf&doi=57c02886201ab5de160be7461638b9c39cb66781 (дата обращения: 23.04.2025).
Assmann A. Transformations of the Modern Time Regime // Breaking up Time: Negotiating the Borders between Present, Past and Future / ed. by Ch. Lorenz and B. Bevernage. Göttingen : Vandenhoeck and Ruprecht, 2013. Рp. 39–56.
Beiner G. Forgetful Remembrance: Social Forgetting and Vernacular Historiography of a Rebellion in Ulster. New York : Oxford University Press, 2018.
Breaking up Time: Negotiating the Borders between Present, Past and Future / ed. by Ch. Lorenz, B. Bevernage. Göttingen : Vandenhoeck and Ruprecht, 2013.
Cresswell T. Place: A Short Introduction. Oxford: Blackwell Publishing, 2004.
Edelstein D., Geroulanos S., Wheatley N. Chronocenosis: An Introduction to Power and Time // Power and Time: Temporalities in Conflict and the Making of History / ed. by
D. Edelstein, S. Geroulanos, N. Wheatley. Chicago : University of Chicago Press, 2020.
Рp. 1–51.
Esposito F., Becker T. The Time of Politics, the Politics of Time, and Politicized Time: An Introduction to Chronopolitics // History and Theory. 2023. Vol. 62. No. 4. Pp. 3–23.
Ingold T. The Temporality of the Landscape // World Archaeology. 1993. Vol. 25.
No. 2. Pp. 152–174.
Lynch K. What Time is this Place? Cambridge, MA; London : The MIT Press, 1972.
Macdonald S. Difficult Heritage: Negotiating the Nazi Past in Nuremberg and Beyond. Milton Park, Abingdon, Oxon; New York : Routledge, 2009.
Macdonald S. Memorylands: Heritage and Identity in Europe Today. Milton Park, Abingdon; Oxon; New York : Routledge, 2013.
Nourkova V. V., Gofman A. A. The “Sites of Oblivion”: How Not to Remember in a World of Reminders // Memory Studies. 2023. Vol. 17(6). Pp. 1483–1500.
Till K. The New Berlin: Memory, Politics, Place. Minneapolis, MI : University of Minnesota Press, 2005.
Zavadski A., Macdonald S., Hilden I. Postsocialist, Postmigrant, and Postcolonial Dynamics in Germany’s Changing Memoryscape // Berliner Blätter. 2024. No. 89. Pp. 3–24.
[1] Насколько нам известно, в немецком языке такой термин отсутствует, хотя слово Zeitschaft было использовано при переводе с английского фантастического романа Грегори Бенфорда «Timescape» (1980), в русском переводе – «Панорама времен».
[2] Отметим, что футурошафты могут отражать не только позитивный образ будущего, но и страх перед ним; по этой причине «постапокалиптический ландшафт» можно оценить как вариант цайтшафта будущего.
[3] Например, власти Ростовской области много лет ведут борьбу против частного музея «Донские казаки в борьбе с большевиками», рассматривая его экспозицию как прославление коллаборационистов, в частности Петра Краснова.
[4] Следует отметить, что строительство и отделку храма финансировала компания «Норильский никель».
Размещено в разделах
