Цифровая танатология как область исследований и ее философские измерения

скачать Автор: Антипов А. В. - подписаться на статьи автора
Журнал: Философия и общество. Выпуск №3(116)/2025 - подписаться на статьи журнала

DOI: https://doi.org/10.30884/jfio/2025.03.07

Антипов Алексей Владимирович – кандидат философских наук, старший научный сотрудник Института философии РАН. E-mail: nelson02@ yandex.ru.

Область исследований смерти, способов ее восприятия и обращения с ней в современности приобретает новое измерение. Это измерение связано с распространением технологий на основе искусственного интеллекта. Трансформация связана с появлением феноменов цифровых кладбищ, цифровых двойников, танаботов, актуализации дискурса о цифровом бессмертии. Указанный круг тем не исчерпывает список происходящих изменений, но дает представление о тех проблемах, которые требуют внимания со стороны философии, этики и биоэтики. В рамках данной статьи предлагается сфокусироваться на четырех темах: области концептуализации цифровой танатологии, понятии цифровых останков (данные, сохраняемые после смерти человека), понятии цифровых двойников (имитация личности на основе загружаемых и сохраняемых данных), дискурсе о цифровом бессмертии. Цифровая танатология определяется как новая область исследований, которая находится в процессе своего становления и делает предметом исследования не только феномены, появляющиеся в виртуальной реальности, но и изменения, происходящие в способе обращения со смертью (например, трансформации похоронной индустрии). Существование цифровой танатологии и сопутствующих ей феноменов в статье анализируется через проблемы автономии, коммодификации, права на забвение.

Ключевые слова: цифровая танатология, цифровой двойник, цифровое бессмертие, цифровые останки, автономия, коммодификация, право на забвение.

Digital Thanatology as a Field of Research and Its Philosophical Dimensions

Aleksey V. Antipov – Institute of Philosophy, Russian Academy of Sciences.

The field of research on death, ways of perceiving and dealing with it, is acquiring a new dimension in modern times. This dimension is associated with the spread of technologies based on artificial intelligence. The transformation is associated with the emergence of phenomena such as digital cemeteries, digital doubles, and thanabots. It also involves the actualization of discourse on digital immortality. The above-mentioned range of topics does not exhaust the list of changes taking place, but it gives an idea of the issues that require attention from philosophy, ethics, and bioethics. Within the framework of this article, it is proposed to focus on four topics: the field of conceptualization of digital thanatology; the notion of digital remains (data preserved after a person’s death); the notion of digital doubles (imitation of personality based on downloaded and preserved data); and the discourse on digital immortality. Digital thanatology is defined as a new field of research that is in the process of its formation and makes the subject of study not only phenomena appearing in virtual reality, but also changes occurring in the way of dealing with death (e.g., the transformation of the funeral industry). The article analyzes the existence of digital thanatology and related phenomena through the problems of autonomy, commodification, and the right to oblivion.

Keywords: digital thanatology, digital doppelganger, digital immortality, digital remains, autonomy, commodification, right to be forgotten.

Изменения, происходящие в технологическом укладе последних лет, характеризуются как революционные. Цифровизация проникает в ткань человеческой повседневности и, решая одни проблемы, которые касаются, например, комфорта и безопасности, с новой силой ставит другие (автономии, конфиденциальности, коммодификации и др.). Область смерти и ее исследований в списке того, что подвергается изменению, не остается исключением. Распространение и удешевление технологий на основе искусственного интеллекта трансформирует как наше представление о смерти, так и практики, сопровождающие взаимодействие с ней. Появление цифровых кладбищ, двойников, танаботов (thanabots), актуализация проблемы цифровых останков – лишь некоторые из того круга проблем, что поднимаются в связи с дигитализацией культуры и повседневности. Одним из способов концептуализации происходящих изменений выступает цифровая танатология.

К определению понятия «цифровая танатология»

Следует отметить, что само по себе появление и становление некоторой области уже является потенциально проблематизируемым. Поэтому «цифровая танатология», как термин довольно новый, обладает рядом концептуальных затруднений, особенно относительно терминологического аппарата [Савушкина 2024: 106]. Более того, проблемы начинаются с самого названия, поскольку встречаются по меньшей мере два различных именования: цифровая танатология и кибертанатология. Мы считаем, что эти названия идентичны, и в рамках данной статьи будем использовать термин «цифровая танатология», поскольку он лучше отражает специфику русского языка.

Если касаться вопроса о содержании исследуемого феномена,
в российской исследовательской литературе И. И. Булычев и Ю. В. На-зарова дают такое определение понятия: «Цифровая танатология – это спектр философских проблем, связанных с вопросами цифровой смерти, бессмертия и послесмертного существования в виртуальном пространстве, в их социальном, культурном, онтологическом, антропологическом и этическом аспектах» [Булычев, Назарова 2021: 61]. Данное определение выражает только аспекты взаимодействия в виртуальном пространстве, но оставляет за скобками изме-нения, происходящие в «аналоговом» мире, которые также имеют место в связи с технологическими трансформациями. Если принять это определение в качестве рабочего, то получится разделение на две «танатологии»: одна имеет значение для окружающей нас реальности, другая – для виртуальной. Как мы считаем, это определение также не вполне отражает феномен цифровой танатологии, поскольку предлагает выделять танатологию в общем как сферу и способ концептуализации смерти, а уже внутри нее обозначать область цифровой танатологии. Такое терминологическое решение позволит не разделять феномен смерти на то, что происходит в раз-ных реальностях, а рассматривать его в своей целостности, то есть исходим из предпосылки, что смерть обладает единой природой и способом определения вне зависимости от того, в каком пространстве она происходит. Другое определение, которое дают исследователи Э. Бонойер и М. Гиттон, лучше выражает указанные аспекты: «Мы предлагаем определить кибертанатологию как артикуляцию смерти и других связанных с ней явлений (-танатология) с помощью цифровой сферы и внутри нее (кибер-)» [Бонойер, Гиттон 2025: 82]. Это определение, несмотря на свой абстрактный характер, на наш взгляд, более подходит для анализа явлений как реальных (например, изменение форм траура в связи с распространением социальных сетей), так и виртуальных (создание цифровых кладбищ, двойников и т. д.), но оно позволяет также анализировать феномены в пересекающемся множестве этих понятий (например, изменения в похоронной индустрии, которые касаются как реального, так и виртуального аспектов).

Цифровая смерть и основные направления исследований

Если мы принимаем как основную предпосылку то, что характер смерти как для реальных, так и для виртуальных миров обладает сущностным единством, и определение, данное Э. Бонойер и М. Гит-тон, то цифровая танатология представляется довольно обширным феноменом, в рамках которого может быть выделено несколько крупных областей исследований. Не претендуя на полноту, обозначим только некоторые из них: цифровое наследие и активы, технологии для продления жизни, технокапитализм и deathtech, социальные составляющие ритуализации смерти, похоронная индустрия [Sas et al. 2019]. В рамках данной статьи затрагиваться будут только философские и биоэтические аспекты концептуализации смерти в рамках виртуальных пространств, такие как автономия и конфиденциальность, достоинство, право на забвение, коммодификация. Эти аспекты рассматриваются на примерах следующих тем: цифро-вые останки, цифровые двойники, цифровое бессмертие.

Но одним из наиболее важных понятий, которое предваряет всякий разговор об исследованиях смерти, является сама смерть. В данном случае необходимо обратиться к понятию цифровой смерти (digital death). Концепция цифровой смерти относится к целому ряду различных способов, с помощью которых ритуалы и практики, связанные со смертью, сплелись с различными технологиями цифровой связи [Sumiala, Jacobsen 2024]. Исследования, касающиеся цифровой смерти, охватывают различные темы: специфику репрезентации личности на основании цифрового следа или аккаунта в социальных сетях [Kasket 2012], наследия [Pitsillides et al. 2012], капитализма [Lehner 2019], сохранения приватности после смерти [Harbinja 2022], танатосенситивной среды [Massimi, Charise 2009] и т. д. Каждая из указанных тем, помимо обозначенных авторов, может быть представлена большим количеством исследователей, в данном случае приводимые имена используются в качестве примеров работ, на которые следует обратить внимание при более детальном изучении темы цифровой смерти.

Общий контекст изучения феномена цифровой смерти состоит как в необходимости иметь дело с цифровым наследием человека, исследования которого лежат в междисциплинарном дискурсе [Pit-sillides 2019], так и в стремительном наполнении социальных сетей и цифровых продуктов пользовательскими аккаунтами, владельцы которых мертвы [Leaver 2013]. Социальные сети и способы взаимодействия в Сети меняют не только мортальные практики, способы горевания и поминовения ушедших, но и сами виртуальные реальности наполняются аккаунтами, владельцы которых больше не могут их вести, что само по себе приводит к определенным этическим дилеммам, связанным, например, с предоставлением доступа наследникам [Holt et al. 2021].

Цифровые останки

Предоставление доступа наследникам актуализируется в связи с понятием «цифровых останков» (digital remains). Использование Интернета и связанных с ним платформ, устройств, приложений и иных технологий неизбежно сопровождается формированием циф-рового следа. Даже при отсутствии осознания данного процесса практически каждое действие пользователя в Сети оставляет определенные данные. В наиболее широком понимании цифровой след включает все производимые человеком операции: историю посещения веб-страниц, паттерны взаимодействия с сайтами, поисковые запросы, транзакции, а также множество скрытых параметров, не являющихся непосредственной целью пользователя. Эти данные и метаданные (то есть «данные о данных», такие как геолокация, технические характеристики устройства и другие атрибуты, сопутствующие, например, цифровому изображению) частично сохраняются на пользовательских устройствах, а частично могут быть зафиксированы и агрегированы для последующего анализа. Совокупность подобной информации, включая историю поиска, переписку, фотографии и иные цифровые артефакты, после смерти человека при-обретает статус цифровых останков. Выделяются четыре категории цифровых останков [Birnhack, Morse 2022]: нематериальные активы (например, лицензии на использование объектов авторского права, криптовалюта); информация о собственности (например, о банковских счетах); интеллектуальная собственность (например, фото, тексты); персональные данные (например, переписка, метаданные).

Вместе с тем с таким пониманием цифровых останков возника-ют сложности: во-первых, аккаунт может быть заброшен, хотя человек продолжает жить; во-вторых, отличить данные, созданные и оставленные человеком, от данных, сгенерированных искусственными агентами, зачастую представляется проблематичным [Wolf et al. 2022]. Разрешение этих сложностей лежит в области ответственного отношения к данным, которое включает в себя как повышение уровня сознательности при взаимодействии в Интернете, так и определенную культуру себя, состоящую в целенаправленном сохранении определенной информации.

На первый взгляд категория интеллектуальной собственности
в контексте данного исследования, в отличие от общей юридической практики, может представляться наименее проблемной. Однако при более глубоком анализе выявляется противоречие между нормами морали и права. Хотя интеллектуальные права подлежат на-следованию, их реализация может вступать в конфликт с этическими обязательствами (например, при наследовании личного дневника по-койного). В сфере цифровых останков этот конфликт проявляется в столкновении двух правовых категорий: права собственности, в со-ответствии с которым цифровые останки рассматриваются как часть наследственной массы и переходят к правопреемникам; и права на приватность, предполагающего незыблемость личной информации даже после смерти субъекта. Это порождает ключевой вопрос: прекращается ли право на приватность в момент смерти человека?

Ответ в отношении цифровых останков неоднозначен. С одной стороны, признание конфиденциальных данных объектом собст-венности и их передача наследникам способны привести к наруше-нию посмертных интересов умершего (например, раскрытие переписки в приложениях для знакомств). С другой стороны, исключение такой информации из наследственного правопреемства создает риски ее коммерческой эксплуатации платформами-хранителями, что актуализирует проблему правового регулирования данного вопроса. Несмотря на нагруженность, в том числе и философскую, по-нятия «приватность», одним из наиболее прагматически приемлемых вариантов выглядит использование приватности для обозначения контроля над информацией, что означает право принимать решения относительно того: 1) с кем делиться информацией; 2) когда и как ей делиться [Westin 1967]. Выведение этого контроля за пределы жизни человека позволяет снять часть вопросов относитель-но распоряжения информацией, в то же время платформы и устройства, как можно заметить, следуют приватности именно в понимании контроля. Например, уже сейчас в устройствах одного из круп-нейших производителей электронных девайсов можно назначить цифрового наследника, то есть определить человека, которому перейдет часть данных после смерти владельца устройства (пока что это распространяется только на те данные, которые хранятся в облаке).

Следуя пониманию приватности как контроля, в литературе выделяется несколько типов управления данными после смерти человека: суррогатное управление (управление осуществляет другой человек), автоматизированная отправка (в случае, если человек перед смертью подготовил какое-то количество публикаций и на-строил частоту их отложенной отправки), алгоритмические сообщения (использование алгоритмов для генерации текстов на основе того, что когда-либо было опубликовано умершим), с помощью искусственного интеллекта (использование инструментов ИИ для «воскрешения» личности, создание цифрового двойника) [Morse, Birnhack 2024].

В рамках биоэтического рассмотрения анализ понятия цифровых останков актуализирует вопросы об автономии личности и о конфиденциальности, достоинстве, праве на забвение и коммодификации.

Вопросы об автономии и о конфиденциальности, поднятые несколькими строками выше, в рамках обсуждения цифровых останков принимает во многом очевидную сложность, поскольку распадается на два типа вопросов: первый вопрос касается категорий данных, на которые распространяется контроль со стороны пользователя; второй вопрос проблематизирует необходимость испрошенного согласия пользователя или его наследников на использование данных, которые были оставлены пользователем. Оба этих вопроса возникают потому, что у пользователя нет полного контроля над теми данными, которые он собирает и оставляет. Технокапиталистическая модель сбора, хранения и обработки информации предполагает, что интернет-платформы, под которыми понимается широкий круг акторов, способных генерировать, собирать, хранить и обрабатывать информацию, являются активными участниками и претендуют на владение этой информацией. Пользователь, создающий аккаунт в социальной сети, с этой точки зрения не является полным владельцем того, что в его аккаунте выкладывается. Однако противоположная позиция, основанная на том, что единст-венным распорядителем генерируемых данных является человек, провозглашает необходимость согласия на проведение всех процедур, связанных с хранением и обработкой данных.

Вопрос об автономии и о конфиденциальности неотделим от проблемы достоинства. Л. Флориди отмечает, что защита конфиденциальности напрямую зависит от защиты человеческого достоинства: «Конфиденциальность должна быть привита как ветвь первого порядка в ствол человеческого достоинства, а не в некоторые из его ветвей, как будто это право второго порядка» [Floridi 2016]. Согласно такому взгляду, личность, которая формируется в цифровой среде, способна обладать тем же уровнем достоинства и правом на его защиту, что и живущий человек. Соответственно, как охраняется и сохраняется достоинство человека умершего, так же надлежит обращаться и с теми артефактами, что остаются в Сети после смерти человека. Но это важно не только ради идеи уважения достоинства человека, но и потому, что влечет за собой практические следствия, которые могут состоять в ненадлежащем использовании данных умерших людей, что, в свою очередь, влияет на оставшихся в живых близких и способно быть источником травматического опыта и страданий [Davoudi 2023]. А значит, с цифровыми останками надлежит обращаться определенным образом –
с уважением и ответственностью, что актуализирует категорию обязанностей по отношению к другим в цифровой среде.

П. Стоукс аргументирует необходимость сохранять цифровые профили (а далее – и иметь по отношению к ним моральные обязательства) следующим образом:

«1. Умершие продолжают существовать как моральные субъекты (moral patients), поскольку мы сохраняем их в нашем жизненном мире (experiential life world) через память.

2. У нас есть protanto обязанность (protanto duty) сохранять лич-ности (preserve persons).

3. Следовательно (из 1 и 2), у нас есть protanto обязанность помнить умерших.

4. Личности (включая умерших) существуют интерсубъектив-
но – через их присутствие в опыте других людей.

5. Социальные сети (Social Networking Services) – один из основных способов, благодаря которым люди присутствуют в опыте других.

6. Следовательно (из 4 и 5), социальные сети являются воплощением личностей (embodier of persons).

7. Профили в социальных сетях могут продолжать воплощать личность после смерти пользователя.

8. Следовательно (из 3, 6 и 7), у нас есть protanto основания сохранять профили умерших в социальных сетях» [Stokes 2015].

Такая структура аргументации выстраивается на сильной онтологической предпосылке (1), что должно соответствовать определенной структуре мира, в то время как вторая предпосылка (2) выглядит как переопределение запрета на уничтожение личности (убийство) через обязанность сохранять. К этому рассуждению можно высказать несколько замечаний. Во-первых, распространение мо-рального обязательства на умерших противоречит классическим эти-ческим представлениям, основанным на том, что моральные обязательства связаны с теми, кто способен испытывать на себе их влияние или последствия. Во-вторых, в пунктах 4–6 происходит смешение понятий интерсубъективности и цифрового воплощения, кроме того, в более сильном варианте можно увидеть, что автор отождествляет личность и ее цифровой профиль, что, однако, выглядит не совсем корректным, поскольку цифровой профиль скорее отсылает к представлению о существовании копии без оригинала (понятию симулякра [Бодрийяр 2013]). В-третьих, подобное рассуждение во многом игнорирует конфликт прав и интересов, поскольку и живые, и умершие (последние – посредством своих распоряжений) имеют право на забвение.

Право на забвение обосновывается как возможность определять границы допустимых вмешательств в передаваемую человеком информацию, модерировать способы обращения с ней, а также уничтожать ее в соответствии с требованием пользователя. Предпосыл-кой появления такого права выступает создание возможности для самостоятельного редактирования цифрового следа, оставляемого человеком в Интернете. Основная «идея заключается в том, чтобы сделать так, чтобы чье-то настоящее не загромождалось его/ее прошлым; прошлое есть прошлое и не должно постоянно всплывать на поверхность» [Terwangne 2014: 83].

В противоположность обоснованию реализации права на заб-
вение приводятся аргументы максимально полного сохранения информации. В условиях современного этапа исторического развития объективная оценка потенциальной ценности информации для будущих исследователей представляет значительную методологическую сложность. Эпистемологическая неопределенность, характерная для текущего периода, делает невозможной выработку четких критериев селекции данных, подлежащих сохранению. В данной си-туации наиболее рациональным представляется принцип максимально полного сохранения информационного массива, поскольку окончательная оценка его значимости остается прерогативой будущих историографических исследований: «“Право на забвение” может игнорировать будущую ценность информации, то есть удаленная информация может стать ценной в будущем – например,
по биографическим, историческим или юридическим причинам» [Pe-reira et al. 2014: 21]. Подобная селекция информации может привести к нарушению эпистемологических прав будущих поколений на целостное восприятие исторического процесса. Историческое развитие характеризуется во многом преодолением многочисленных заблуждений и когнитивных ошибок. Однако их систематическая элиминация исключительно по признаку ошибочности создает условия для рекурсивного воспроизводства аналогичных заблуждений.

Цифровые останки представляют собой неоднозначное понятие, использование которого поднимает вслед за собой большое количество разнородных проблем, но важность его исследования про-диктована существованием и использованием большого количества данных, носящих в данный момент неопределенный статус.

Цифровые двойники

В 2025 г. была опубликована статья «Цифровые двойники (Dop-pelgängers) и продление жизни: что имеет значение?» [Iglesias et al. 2025], в которой обсуждается вопрос о том, могут ли цифровые двой-ники исполнить функцию продления личности, которое не зависит от биологической преемственности. Коллектив авторов исходит из предпосылки, что в дискуссиях о продлении жизни не всегда говорят о продлении биологической жизни, а также отмечают, что биологическое продление жизни в ближайшей перспективе маловероятно, но расширение личности с помощью уже существующих и воз-никающих технологий выглядит как потенциальная возможность,
а не фантастика. Они отмечают, что такое расширение личности не включает в себя переживание субъективного опыта, но для продолжения собственного наследия и поддержания отношений с другими цифровые двойники способны быть применимы. Таким образом, авторы предлагают использовать функциональный подход к цифровым двойникам, роль которых выполняют персонализированные большие языковые модели: «Цифровой двойник, как мы используем этот термин, – это программа искусственного интеллекта, созданная для того, чтобы как можно лучше имитировать личность, идиосинкразические характеристики (включая стиль речи или письма), решения, моральные суждения, воспоминания и другие лингвистически кодируемые формы поведения конкретного человека» [Iglesias et al. 2025]. При этом информацию о примерах таких двойников можно найти в СМИ: «В июне 2024 г. NPR News рассказали об истории Сунь Кая, который создал управляемый искусственным интеллектом аватар своей умершей матери (голос, образ и подобие), с которым он общается ежедневно. Похожая компания Super Brain предлагает аналогичную услугу, которую она называет “воскрешением”» [Kelley, Blumenthal-Barby 2025]. Также стали известны и обрели определенную популярность и другие компании: HereAfret AI, Replika и др.

Сами по себе цифровые двойники предлагается разделить на несколько категорий: семейные реликвии, публичное наследие, исследовательский архив, суррогатный представитель (проекта) [D’Ales-sandro et al. 2025]. Семейные реликвии предназначены для передачи информации об умершем его родственникам, друзьям и знакомым; создание цифрового двойника, представляющего собой публичное наследие, позволит взаимодействовать со значимой исторической личностью тем, кто живет в другое время; цифровой двойник, пред-назначенный для создания исследовательского архива, позволит историкам и исследователям узнавать информацию из первых рук; цифровой двойник, исполняющий функцию суррогатного представителя проекта, позволит продолжить личный вклад человека в его начинание, даже если сам человек уже мертв.

Появление цифровых двойников, основанных на технологиях персонализированных больших языковых моделей, поднимает некоторые вопросы. Один из них – вопрос о корпоративном контроле над цифровыми образами умерших [Zohny 2025]. В данном случае указывается на важное опасение: создание цифровых двойников при сохранении контроля корпораций над базовой инфраструктурой чревато эксплуатацией мертвых, что определенным образом про-тиворечит принципу уважения автономии и возможности реализации права на забвение.

Другой вопрос состоит в том, каким образом «избавляться» от тех цифровых двойников, которые выполнили свои задачи. Предлагается несколько стратегий: архивирование, перепрофилирование (переход к новым функциям, отказ от того, ради чего создавался цифровой двойник изначально), полное уничтожение (то, что описывается в терминах второй смерти) [Barnhart et al. 2025]. Такое полное уничтожение после того, как цифровым двойником была выполнена функция, означает полное удаление без возможности «воскрешения». В условиях мира континуальности и расширенных сознаний полное уничтожение выглядит как наиболее радикальный и консервативный вариант, наиболее полно отсылающий к природе и экзистенции человека. Противоположность этому – цифровое бес-смертие.

Цифровое бессмертие

Вопросы о преодолении смерти ставятся человечеством с очень давних времен, но в современности мы, как можно предположить, наиболее близки к его воплощению в квазиформе цифрового бессмертия. Такое бессмертие становится возможным благодаря трем принципам: изофункционализма систем (функция может быть реализована на разных носителях), инвариантности информации (информация может передаваться на различных физических носителях), «познаваемости сущности объектов» [Губанов, Черемных 2024].

Под цифровым бессмертием понимается сохранение активного или пассивного цифрового присутствия человека после его смерти. С развитием онлайн-идентичностей, облачных хранилищ данных и виртуальных ассистентов вероятность того, что цифровые следы человека переживут его физическую смерть, значительно возрастает [Savin-Baden, Burden 2017]. Активное присутствие или цифровое бессмертие, которое еще называется двусторонним, заключается в поддержании интерактивности присутствия (примером служит чат-бот, поддерживающий обратную связь с пользователем), пассивное – одностороннее – состоит в сохраняемых данных (например, в аккаунтах в социальных сетях, которые остаются после смерти человека). Такое цифровое бессмертие включает в себя три компонента: данные, которые пользователи оставляют в цифровом пространстве, алгоритмы, понимаемые довольно широко, от простых правил обработки информации до нейросетей, и базовые черты личности. Цифровое бессмертие в таком случае является не утопией, а технологической иллюзией, которая уже возможна на основании существующих способов обработки данных. Другое понимание цифрового бессмертия (называемое еще трансгуманистическим) заключается в обеспечении непрерывности сознания путем переноса разума (сознания) человека в технологические носители: «Непрерывность “я” и его связь с чем-то большим требует переосмысления личности не просто как биологического существа, а как кибернетической сущности, состоящей из закодированной информации» [Huberman 2018]. Описание проекта такого бессмертия состоит в следующем: запись жизни человека в виде «файлов сознания» (mind files), которые затем используют для создания «клонов сознания» (mind clones) – цифровых копий личности с «киберсознанием» [Rothblatt 2014].

Вопрос о цифровом бессмертии поднимает проблему цифровой идентичности, то есть того, кто останется в качестве «бессмертного» существа. В данном случае в литературе предлагается несколько способов концептуализации таких идентичностей: сетевые иден-
тичности (привязаны к конкретным сообществам в Интернете, формируются на пересечении деятельности онлайн и офлайн) [Ryberg, Larsen 2008]; идентичности в движении (Identities on tour) (связаны с игровым и динамичным самовыражением); связанные идентичности (Bridged identities) (призваны связывать разнородные миры: игры, форумы, виртуальные миры) [Savin-Baden 2015]; отброшенные идентичности (Discarded identities) (включает в себя заброшенные страницы в социальных сетях, блоги и др.). Идентичности, список которых не исчерпывается приведенным, могут по-разному примеряться в различных контекстах: так описывается концепция идентичностного туризма – возможность примерять разные идентичности в киберпространстве без реальных социальных последствий [Nakamura 2000].

Критика описанных моделей цифрового бессмертия выстраивается в том числе на выделении тенденций технокапитализма: расширение коммодификации, создание новых форм отчуждения, под-чинение (бессмертной) жизни частному накоплению капитала [Hurtado 2024]. Коммодификация (превращение в товар личности и сознания человека) состоит в использовании технологий цифрового бессмертия для привлечения новых потоков капитала, создания инфраструктуры и обеспечения ее финансирования, в том числе с помощью инвестиций. В то же время само бессмертие становится услугой, которую возможно получить от различных технологических компаний. Этому сопутствуют два типа этических проблем: во-первых, предоставление бессмертия в качестве услуги служит усилению существующего неравенства и несправедливого распределения; во-вторых, среди потенциально возможного использования данных цифровой личности следует обозначить коммерческое использование (использование цифровых аватаров для продвижения продукции, таргетированная реклама при взаимодействии с танаботами и др.).

Отчуждение характеризуется также двумя основными положениями: с одной стороны, «сознание» отделяется от тела и самого человека и понимается только как набор данных, которые могут быть оцифрованы; с другой стороны, сложные формы человеческой субъективности (мышление, желания, интуиция) превращаются в данные и алгоритмы [Hurtado 2024]. Чрезвычайно остро в ука-занном контексте встает вопрос об автономии, а также связанные с ним проблемы согласия и посмертной приватности, которые подробнее разбирались в разделе, посвященном цифровым останкам.

Преодоление части возникающих проблем указывается посредством принятия принципа взаимного согласия. Принцип взаимного согласия предполагает, что все участники интеракции должны дать расширенное согласие перед использованием сервиса по воссозданию личности на основании имеющейся информации. Это позволит увериться в том, что все участники взаимодействия принимают осознанное решение относительно взаимодействия с танаботом или цифровым двойником [Hollanek, Nowaczyk-Basińska 2024]. Но такой принцип не решает проблемы тех, кто не успел дать свое согласие: например, либо человек умер раньше, чем такой принцип стал руководством к действию, либо человек не успел отразить в завещании свои желания. Обе ситуации являются потенциально конфликтными с точки зрения реализации прав живущих и уважения достоинства умерших.

Цифровое бессмертие выглядит как идея, которая нуждается в своем дальнейшем концептуальном и технологическом прояснении, поскольку возникающие проблемы, затрагивающие вопросы идентичности, согласия, уважения автономии и достоинства, справедливого распределения, являются слишком чувствительными и значимыми, чтобы их можно было игнорировать в духе солюционизма.

* * *

Развитие технологий, в том числе основанных на искусственном интеллекте, привносит в наш мир большое количество изменений и с новой силой поднимает вопросы, во многом ставшие классическими: об идентичности, автономии, уважении достоинства.
В том числе это влияет и на взаимодействие со смертью, что приводит к появлению такой области исследования, как цифровая танатология. Выделение этой области обусловлено, с одной стороны, необходимостью фиксации изменений, происходящих во взаимодействии со смертью (изменения в похоронной индустрии, появление новых практик), а с другой стороны – появлением новых феноменов. В рамках данной статьи были обозначены некоторые перспективы анализа цифровых останков, цифрового бессмертия и цифровых двойников. Этими феноменами не исчерпываются изменения, происходящие в способах обращения со смертью, но опыт их исследования позволяет обозначить потенциальную оптику для дальнейшего рассмотрения.

Литература

Бодрийяр Ж. Симулякры и симуляция. М. : Рипол Классик, 2013.

Бонойер Э., Гиттон М. Кибертанатология: за пределами смерти в циф-ровую эпоху // Омский научный вестник. Сер.: Общество. История. Современность. 2025. Т. 10. № 1. С. 80–94.

Булычев И. И., Назарова Ю. В. Современные проблемы и перспективы цифровой танатологии: этический аспект // Гуманитарные ведомости ТГПУ им. Л. Н. Толстого. 2021. № 4. С. 57–69.

Губанов Н. Н., Черемных Л. Г. Трансгуманизм о возможности реального бессмертия // Гуманитарный вестник. 2024. № 6. С. 153–165.

Савушкина М. А. Этико-философские аспекты цифровой танатологии // Философия и общество. 2024. № 1. С. 104–113.

Barnhart A. J., Comerci G., Braun M. Bytes the Dust: Normative Notions in Decommissioning Digital Doppelgängers // The American Journal of Bioethics. 2025. Vol. 25. No. 2. Pp. 126–129.

Birnhack M., Morse T. Digital Remains: Property or Privacy? // International Journal of Law and Information Technology. 2022. Vol. 30. No. 3.
Pp. 280–301.

D’Alessandro W., Ford T. W., Yankoski M. I Contain Multitudes: A Typology of Digital Doppelgängers // The American Journal of Bioethics. 2025. Vol. 25. No. 2. Pp. 132–134.

Davoudi N. The Digital Afterlife: An Inquiry into Digital Remains // Mid-Year Conference of the Association for Information Science & Technology. 2023. April 11–13.

Floridi L. On Human Dignity as a Foundation for the Right to Privacy // Philosophy & Technology. 2016. Vol. 29. Pp. 307–312.

Harbinja E. Digital Death, Digital Assets and Post-Mortem Privacy: Theory, Technology and the Law // Digital Death, Digital Assets and Post-Mortem Privacy. Edinburgh: Edinburgh University Press, 2022.

Hollanek T., Nowaczyk-Basińska K. Griefbots, deadbots, Postmortem Avatars: On Responsible Applications of Generative AI in the Digital Afterlife Industry // Philosophy & Technology. 2024. Vol. 37. No. 2.

Holt J., Nicholson J., Smeddinck J. D. From Personal Data to Digital Legacy: Exploring Conflicts in the Sharing, Security and Privacy of Post-Mortem Data // Proceedings of the Web Conference 2021. Lubljana, 2021. Pp. 2745–2756.

Huberman J. Immortality Transformed: Mind Cloning, Transhumanism and the Quest for Digital Immortality // Mortality. 2018. Vol. 23(1). Pp. 50–64.

Hurtado J. Exploited in immortality: Techno-Capitalism and Immortality Imaginaries in the Twenty-First Century // Mortality. 2024. Vol. 29. No. 4.
Pp. 903–920.

Iglesias S. et al. Digital Doppelgängers and Lifespan Extension: What Matters? // The American Journal of Bioethics. 2025. Vol. 25. No. 2. Pp. 95–110.

Kasket E. Being-Towards-Death in the Digital Age // Existential Analysis: Journal of the Society for Existential Analysis. 2012. Vol. 23. No. 2. Pp. 249–261.

Kelley A. E., Blumenthal-Barby J. Digital Doppelgängers, Grief Bots, and Transformational Challenges // The American Journal of Bioethics. 2025.
Vol. 25. No. 2. Pp. 1–2.

Leaver T. The Social Media Contradiction: Data Mining and Digital Death // M/C Journal. 2013. Vol. 16. No. 2. DOI: 10.5204/mcj.625.

Lehner N. The Work of the Digital Undead: Digital Capitalism and the Suspension of Communicative Death // Continuum. 2019. Vol. 33. No. 4.
Pp. 475–488.

Massimi M., Charise A. Dying, Death, and Mortality: Towards Thanatosensitivity in HCI // CHI’09 Extended Abstracts on Human Factors in Com-
puting Systems. New York : Association for Computing Machinery, 2009.
Pp. 2459–2468.

Morse T., Birnhack M. The Continuity Principle of Digital Remains // New Media & Society. 2024. Vol. 26. No. 9. Pp. 5240–5258.

Nakamura L. Race in/for Cyberspace: Identity Tourism and Racial Passing on the Internet. 2000 [Электронный ресурс]. URL: http://www.humanities. uci.edu/mposter/syllabi/readings/nakamura.html (дата обращения: 02.06.2025).

Pereira A. G., Ghezzi A., Vesnić-Alujević L. The Ethics of Forgetting and Remembering in the Digital World through the Eye of the Media // The Ethics of Memory in a Digital Age / ed. by A. Ghezzi, Â. G. Pereira, L. Vesnić-Alujević. London : Palgrave Macmillan, 2014. Pp. 9–27.

Pitsillides S. Digital legacy: Designing with Things // Death Studies. 2019. Vol. 43. No. 7. Pp. 426–434.

Pitsillides S., Jefferies J., Conreen M. Museum of the Self and Digital Death: An Emerging Curatorial Dilemma for Digital Heritage // Heritage and Social Media. New York : Routledge, 2012. Pp. 56–68.

Rothblatt M. Virtually Human: The Promise and the Peril of Digital Immortality. New York : St. Martin’s Press, 2014.

Ryberg T., Larsen M. C. Networked Identities: Understanding Relationships between Strong and Weak Ties in Networked Environments // Journal of Computer Assisted Learning. 2008. Vol. 24(2). Pp. 103–115.

Sas C., Schreiter M., Büscher M., Gamba F. University of Geneva Futures of Digital Death: Past, Present and Charting Emerging Research Agenda // Death Studies. 2019. Vol. 43. No. 7. Pp. 407–413.

Savin-Baden M. Rethinking Learning in an Age of Digital Fluency. Is Being Digitally Tethered a New Learning Nexus? London : Routledge, 2015.

Savin-Baden M., Burden D., Taylor H. The Ethics and Impact of Digital Immortality // Knowledge Cultures. 2017. Vol. 5. No. 2. Pp. 178–196.

Stokes P. Deletion as Second Death: The Moral Status of Digital Remains // Ethics and Information Technology. 2015. Vol. 17. Pp. 237–248.

Sumiala J., Jacobsen M. H. Digital Death and Spectacular Death // Social Sciences. 2024. Vol. 13. No. 2. DOI: 10.3390/socsci13020101.

Terwangne C. The Right to be Forgotten and Informational Autonomy in the Digital Environment // The Ethics of Memory in a Digital Age / ed. by
A. Ghezzi, Â. G. Pereira, L.Vesnić-Alujević. New York : Palgrave Publishers, 2014. Pp. 82–101.

Westin A. F. Privacy and Freedom. New York : Atheneum, 1967.

Wolf M. J., Grodzinsky F. S., Miller K. W. Ethical Reflections on Handling Digital Remains: Computing Professionals Picking up Bones // Digital Society. 2022. Vol. 1. No. 1. Pp. 1–19.

Zohny H. The Specter of Corporate Necromancy: Who Controls the Dead in the Age of Digital Doppelgängers? // The American Journal of Bioethics. 2025. Vol. 25. No. 2. Pp. 113–115.