Речь и действие как факторы политического у Ханны Арендт и Мишеля Фуко

скачать Авторы: 
- Юрина Е. С. - подписаться на статьи автора
- Коваль О. А. - подписаться на статьи автора
Журнал: Философия и общество. Выпуск №4(117)/2025 - подписаться на статьи журнала

DOI: https://doi.org/10.30884/jfio/2025.04.03

Юрина Екатерина Сергеевна – кандидат философских наук, научный сотрудник Русской христианской гуманитарной академии им. Ф. М. Достоевского. E-mail: k.iurina@mail.ru.

Коваль Оксана Анатольевна – кандидат философских наук, доцент кафедры философии, религиоведения и педагогики Русской христианской гуманитарной академии им. Ф. М. Достоевского. E-mail: ox.koval@gmail.com.

В статье предпринимается попытка сопоставить учение Ханны Арендт о возникновении и сохранении публичной сферы с размышлениями Мишеля Фуко о функционировании дисциплинарной власти. Два видных философа ХХ в., выстраивающие абсолютно разные проекты, сходятся в том, что конститутивными элементами политической жизни являются речь и поступок. Для Арендт они образуют ту часть человеческой деятельности, которая в отличие от труда и созидания не подчинена законам необходимости и целесообразности, а предполагает свободу, инициативу и обращенность к другим. В этом контексте нестандартную трак-товку получает феномен власти, которую Арендт мыслит как особую силу, актуализирующуюся всеми участниками политической сцены. Но если в ее теории эта сила имеет позитивную окраску, то Фуко в своей концепции дисциплинарной власти, так же циркулирующей между субъектами и нигде конкретно не локализованной, подходит к данному явлению с критических позиций. Определенным способом сопротивления всеохватывающей сети властных отношений Фуко видит античную практику парресии – произнесения истинной речи. По своим характеристикам этот модус говорения, соединяющий слово и действие, совпадает с признаками, которые Арендт выделяет в качестве отличительных для речи и поступка в политическом пространстве.

Ключевые слова: речь, поступок, парресия, Ханна Арендт, Мишель Фуко, субъект, власть, политическое пространство.

Speech and Action as Factors of the Political Space in Hannah Arendt and Michel Foucault 

Yurina E. S., Koval O. A. 

The article attempts to compare Hannah Arendt’s theory on the origin and preservation of the public realm with Michel Foucault’s reflections on the functioning of disciplinary power. Building completely different projects, two prominent philosophers of the twentieth century agree that the constitutive elements of political life are speech and action. According to Arendt, they comprise such an aspect of human action that, unlike labor and work, is not constrained by the laws of necessity and expediency but instead acquires freedom, initiative, and the presence of others. In this context, the current study gives a non-standard interpretation to the phenomenon of power, which Arendt views as a special ability actualized by all participants in the political scene. If this ability has a positive connotation in Arendt’s theory, Foucault approaches this phenomenon from a critical position in his concept of disciplinary power, which also circulates between subjects and is not localized anywhere specifically. Moreover, he considers the ancient practice of parresia – the utterance of true speech – as a certain way of resisting the all-encompassing network of power relations. This manner of speaking, which unites word and deed, is consistent with the traits Arendt defines as distinguishing speech and deed in the political space.

Keywords: speech, action, parresia, Hannah Arendt, Michel Foucault, subject, power, political space.

Ханне Арендт и Мишелю Фуко, двум самым значительным политическим теоретикам ХХ в., в силу того, что принадлежали они к разным интеллектуальным традициям и поколениям, не довелось встретиться ни в Европе, ни в Америке, и даже не представилось случая обменяться соображениями на страницах специализированных журналов. Правда, пересечения в их мыслительных траекториях происходили не раз, и в качестве наиболее репрезентативного, пожалуй, можно назвать вопрос о способах организации политического пространства.

Рассуждения Арендт о социализации субъекта[1], изложенные в книге «Vita activa» (1958), и развиваемое Фуко в 70-е гг. понимание дисциплинарной власти, определяющей субъективность, уже становились предметом сравнительного анализа[2]. Комментаторы смогли выявить не только точки соприкосновения между двумя философами, но и некоторые дискуссионные моменты, где позиция одного мыслителя получает свое продолжение, будучи дополнена аргументами другого. Фредерик Р. Хайнц намечает один из сюжетов подобной конвергенции: «Концепции политической свободы Арендт не хватает субъекта; концепции субъекта Фуко не хватает теории политической свободы» [Heinz 2019: 8]. Можно попробовать развернуть этот тезис в позитивном ключе, сосредоточившись на том, что, собственно, конституирует субъекта и выступает реализацией политической свободы, а именно на речи и поступке. Исследованию парресии как особого модуса говорения знаменитый профессор Коллеж де Франс посвящает свои последние лекции. Эти его размышления помогают пролить свет на более раннюю идею Арендт об условиях возникновения и сохранения публичного пространства. Таким образом, сведение теорий двух авторов через рассмотрение политической сцены, которая, с одной стороны, формируется речью и поступком, а с другой – формирует их, оказывается не только оправданным, но и продуктивным в деле осмысления взглядов обоих.

I

Чтобы продемонстрировать заочный диалог между философами, следует для начала обратиться к трактовке ими феномена власти.

Ханна Арендт критикует получившее широкое распространение в Новое время представление о политике как исключительно «форме господства» (rule), реализуемой путем приказов и их исполнения. По ее мнению, такое положение вещей вовсе не является само собой разумеющимся и возникло оттого, что люди стали избегать участия в публичной жизни (которая только и составляет подлинное существо политики) по причине непредсказуемости последствий своих начинаний [Arendt 1998: 222]. Античная политическая практика, к которой апеллирует Арендт, держалась на коллективном обсуждении текущих дел гражданами города и выработке совместной линии поведения: каждый, выступая перед всеми, полагал начало чему-то новому и рассчитывал на поддержку своей инициативы остальными. Однако недоверие к свободно осуществляемым поступкам и желание уйти от хрупкости межличностных связей к мнимой надежности внешне соблюдаемого порядка толкнуло сообщество на путь «полной отмены политики» [Арендт 2017: 279], что и привело к последующей организации социума по принципу повеления и повиновения, господства и подчинения.

Такую модель правления Мишель Фуко называет юридической. Утвердившаяся в Европе в Средние века подобная форма власти базировалась на покорности королю, который, выступая гарантом защиты своих подданных, претендовал на продукты их труда, время, рабочую силу, воинское мужество и т. д. Асимметрия этих отношений выражалась, в частности, и в том, что только монарх обладал собственным лицом, тогда как зависимые от него представители низших сословий не конкретизировались в качестве отдельных субъектов: «Индивидуальность суверена предполагается неиндивидуальностью элементов, к которым применяется власть-господ-ство» [Фуко 2007б: 63]. Согласно французскому философу, власть-господство является лишь одним из типов регулирования коммунального существования, и в классическую эпоху (XVII–XVIII вв.) она постепенно начинает вытесняться могущественной силой иного рода – «властью дисциплины». Характеризуя ее, Фуко дает следующую формулировку: «Под этим термином я имею в виду не более чем некую конечную, капиллярную форму власти, последний передатчик власти, некую модальность, посредством которой политическая власть, власть вообще могут на самом нижнем уровне коснуться тел, приникнуть к ним, взять под контроль жесты, поступки, привычки, слова» [Там же: 57].

Поначалу новая дисциплинарная модель складывается внутри власти-господства, чаще всего в виде религиозных общин со строгим уставом, определяющим и жестко регламентирующим образ жизни своих прихожан. Но довольно быстро она перенимается локальными светскими группами, практикующими аскезу, а со временем распространяется и на социальный организм в целом. Если в случае власти-господства автократия реализуется преимущест-венно негативно, через прямое подавление и поборы населения, то в пришедшей ей на смену власти-дисциплине высшая инстанция приобретает и «продуктивную» функцию. Именно в дисциплинарном обществе, сосредоточенном на индивидуальных телах, их изучении, распределении и дрессуре, согласно Фуко, возникают условия, благоприятствующие рождению субъекта. Являясь исчерпывающим контролем тела, жестов, времени и поведения индивида [Там же: 64], дисциплинарная власть способствует формированию субъективности, поэтому, чтобы понять ее природу, Фуко предлагает перевернуть порядок следования: «Мы должны попытаться изучить мириады тел, которые конституируются в качестве периферийных субъектов как результат эффектов власти» [Foucault 1980: 98]. Власть же должна быть проанализирована в своей дисперсности, текучести, постоянной циркуляции, поскольку она никогда не локализуется в одних руках, но разлита повсюду, образуя некую сеть (net) [Foucault 1980]. Индивид в такой перспективе выступает,
с одной стороны, эффектом власти, ее продуктом, а с другой – ее непосредственной манифестацией, тем, в чем власть обретает свою артикуляцию [Ibid.]. Как замечает Эми Аллан, дисциплинарная власть – это предпосылка человеческой субъективности, но в то же время, раз она осуществляется исключительно через индивидов, власть является следствием их действия (action) [Allan 2002: 135].

II

Определенную аналогию фукольдианской интерпретации власти – как феномена, не воплощаемого никем конкретно, но разворачивающегося в пространстве между людьми, – можно обнаружить и в философии Ханны Арендт. Так же, как и Фуко, она критикует власть, основывающуюся на повелениях одних и подчинении других, и апеллирует при этом к идеалам Античности: «Когда город-государство Афины называет свою конституцию исономией или когда римляне называют свою форму правления civitas, они имеют в виду представление о власти и законе, которое не основано на отношениях приказа и повиновения и которое не отождествляет власть (power) и господство (rule) или закон и приказ» [Арендт 2014а: 47]. Важность разграничения власти и господства Арендт показывает через историческую трансформацию исконного смысла греческого слова ἅρχειν (to achieve), которое прежде сочетало в себе два значения: «начинать» и «править». «Начинание», которое могло исходить от любого из граждан, высказывающих предложения на агоре, постепенно утрачивает свое первенство и перекрывается «правлением». Инициатором тем самым становится лишь правитель (ruler), отдающий приказы. Исполнение, которое в свободном полисе следовало за начинанием и продолжало его совместными усилиями многих, превращается в обязанность субъектов подчиняться повелениям господина [Arendt 1998: 189]. Пассивное повиновение приказам (πράττειν) равносильно достижению чужих целей и зачастую воплощается в бездумной покорности воле властителя, а такая субординация неизбежно приводит к исчезновению политического пространства.

Для Арендт ключевым моментом в действии была именно инициатива, или способность начинать нечто новое. В своем locus classicus она выделяет три типа деятельности, называя их основными потому, что они выступают условиями человеческого существования: труд (labor), создание (work) и действие (action) [Ibid.: 7]. Труд обеспечивает биологические потребности людей, создание относится к искусственному миру вещей, а действие, которое определяется фактом человеческой множественности (plurality), принадлежит сфере политического. В отличие от труда, продиктованного необходимостью поддержания жизни, и создания, движимого полезностью (utility), действие стимулируется присутствием других людей, но не обусловлено им [Arendt 1998: 177]. Иными словами, для совершения действия требуется собственная инициатива: оно равнозначно привнесению в общее пространство жизни чего-то нового, подобно тому, как появление человека на свет, его рожденность, или натальность, сулит миру новизну. «…Сила того, кто берет на себя инициативу, поистине придающую всю крепость крепкому, дает о себе знать только в этой инициативе и во взятом тогда на себя риске, не в действительном достижении» [Арендт 2017: 238].

Агент, или актор (как часто называет действующее лицо сама Арендт), всегда находится среди других людей, таких же акторов, и вступает во взаимоотношения с ними. При этом он никогда не может быть исключительно деятелем (doer), но всегда оказывается и тем, кто претерпевает от действий других. Поскольку поступок имеет характер непредсказуемости (unpredictability) [Arendt 1998: 191], неверно было бы утверждать, что актор является его автором. И дело не только в том, что действие невозможно просчитать логически, но и в том, что его результаты, которые складываются в историю, обретают смысл лишь постфактум [Ibid.: 191]. Суть действия, по Арендт, открывается не тому, кто его совершает, а тому, кто в состоянии взглянуть на него со стороны, словно зритель, наблюдающий за поступками участников разыгрывающейся драмы. Подобно власти у Мишеля Фуко, которая циркулирует среди множества индивидуумов, теория действия Ханны Арендт предполагает реакции, запущенные по цепочке теми или иными поступками, и каждый из них оказывается причиной следующих [Ibid.: 190]. Именно в таких действиях актор способен раскрыть свою суть: кто он есть. Как замечает Аллан, арендтовская теория агента, конституируемого через действие, предвосхищает концепцию Фуко о становлении субъекта в системе дисциплинарной власти [Allan 2002: 137].

Различив власть и насилие, силу и авторитет, Арендт пишет, что «власть (power) соответствует человеческой способности не просто действовать, но действовать согласованно. Власть никогда не бывает принадлежностью индивида; она принадлежит группе и существует лишь до тех пор, пока эта группа держится вместе» [Арендт 2014б: 52]. Таким образом, власть для Арендт – это не то, чем можно обладать в одиночку. Власть актуализируется только при наличии действующих субъектов и в пространстве между ними: «...властный потенциал в отличие от средств насилия, которые можно накоплять, чтобы потом при необходимости ввести свежими в действие, в принципе существует только в той мере, в какой реализуется. Где власть не реализуется, но рассматривается как нечто такое, на что можно опереться в случае необходимости, там она гибнет...» [Арендт 2017: 251]. Придавая власти динамичный, текучий характер и локализуя ее внутри общества, Арендт, тем не менее, как критически замечает Хайнц, исключает социальное из политической сферы и не рассматривает, скажем, экономические отношения в качестве значимых элементов, определяющих поступки человека. Этим теория политического действия Арендт, согласно немецкому исследователю, принципиально отличается от теории дисциплинарной власти Фуко: в ее случае следует констатировать отсутствие субъекта в смысле Фуко, а в случае Фуко – отсутствие политического действия в смысле Арендт [Heinz 2019: 18].

III

В контексте рассуждений обоих философов имеет смысл поставить вопрос о природе политического пространства и человеческих практиках, ключевых для его поддержания.

Неотъемлемыми атрибутами политической жизни, βίος πολιτικός, Ханна Арендт, вслед за Аристотелем, называет речь (λέξις) и действие (πρᾶξις) [Arendt 1998: 25]. Благодаря речи (speech) и действию (action) бытие индивида раскрывается именно в качестве специфически человеческого, то есть в качестве бытия среди людей [Ibid.: 176]. Условием подобного раскрытия является человеческая множественность (plurality), которая предполагает как равенство (equality) людей между собой, так и их отличительность (distinctness)[3]. В силу того, что члены сообщества равны, они могут понимать друг друга. Отличительность же Арендт объясняет методом от противного: если бы все люди не были разными, исчезла бы нужда в словах и поступках.

Поскольку мыслительница постоянно использует пару «речь и действие» в одной связке, необходимо прояснить, как они соотносятся друг с другом. С одной стороны, Арендт пишет, что в действии человека реализуется его онтологический потенциал начинателя, ибо действовать и начинать для него суть одно и то же; речь же выделяет индивида в его своеобразии, непохожести ни на кого другого, а стало быть, коррелирует с фактом антропологической множественности [Arendt 1998: 178]. С другой стороны, действие и речь тесно связаны между собой, поскольку человеческое кто раскрывается в мире не только посредством дел или поступков (deeds), но и посредством слов (words). Более того, Арендт настаивает, что действия (acts) совершаются по преимуществу с помощью речи.
А значит, речь одновременно может быть и поступком. Однако не менее важно и то, что любой поступок нуждается в нарративе, который бы прояснял его и делал понятным для других. Молчаливое действие не только теряет свой раскрывающий (revelatory) характер, но и не позволяет актору в полной мере явить собственную субъектность. Речь и действие в их взаимодополнительности становятся инструментами вплетения человека в ткань политической жизни. Правда, в публичном пространстве речь не должна использоваться в качестве «голого» средства для достижения целей. В противном случае она будет играть подчинительную роль, превратившись не более чем в способ коммуникации [Ibid.:179].

Арендт наделяет действие двумя характеристиками. Первая – безграничность (boundlessness) – связана с тем, что каждое дело, а иногда и слово, вносит изменения в сеть человеческих отношений. Любые конвенциональные ограничения, поставленные одним поколением, могут быть сняты последующим, включающимся в общее пространство своими собственными поступками и речами [Ibid.: 191]. Вторая характеристика – непредсказуемость (unpredictability) – означает, что действие так или иначе несет в себе элемент риска. Мы не в силах спрогнозировать его развитие: весь ход какого-либо начинания раскрывается только после того, как оно завершено. В качестве еще одной отличительной особенности действия можно назвать его хрупкость. В противоположность труду и созданию действие, хотя и оставляет след в мире, настолько мимолетно, что ухватить его и оформить в виде результата собственной деятельности (каковым всегда венчается процесс созидания) невозможно. Единственный способ сохранить для потомков память о быстротечном действии (чаще всего имеются в виду поступки героические) – это перевести их в рассказ. Арендт связывает само рождение древнегреческого полиса с желанием людей стабилизировать пространство поступка, обеспечив ему возможность максимального разворачивания – как акта, происходящего здесь и сейчас, но незримыми нитями соединенного с событиями прошлого. Оттого на заре античной культуры такая важная роль отводилась поэтам, воспевающим бессмертную славу героев.

Весьма своеобразным дополнением теории Арендт о значимости слова и поступка для существования публичной сферы выглядит поздняя философия Фуко. Придя от концепта дисциплинарной власти к рассмотрению отношений между индивидами, ею контролируемыми, он сосредоточивается на особом модусе говорения, который по всем признакам подпадает под категорию речи-дейст-
вия, но не в смысле перформативного высказывания, а скорее в арендтовском смысле политической речи, одновременно оказывающейся поступком. Фуко вводит понятие правительности (governmentality), исследуя его в аспектах управления собой, семьей и государством [Foucault 1991: 91–92]. В последних лекциях в Коллеж де Франс в 1982–1983 гг. он тоже обращается к Античности и анализирует речь в ее истинностном измерении – как παρρησία: «ставя вопрос об управлении собой и другими, я попытаюсь выяснить, как высказывание правды, обязанность и возможность говорить правду в процедурах управления могут показать, как индивид конституируется в качестве субъекта в отношении к себе и к другим» [Фуко 2011: 55].

IV

Впервые вопрос о парресии Фуко поднимает в лекциях 1981–1982 гг. под заглавием «Герменевтика субъекта», разбирая «откровенную речь» или «говорение всего» в рамках отношений между учителем и учеником [Фуко 2007а: 394]. Передача истинной речи от наставника к воспитаннику была призвана помочь ученику «установиться в качестве субъекта, суверенного распорядителя собой, а равно субъекта истинной речи о себе, адресованной себе же» [Там же: 402–403]. Латинским эквивалентом παρρησία, понимаемой Фуко как «соответствие говорящего – говорящего истину – субъекта и субъекта поступающего, который ведет себя и действует так, как того требует провозглашаемая им истина» [Там же: 440], выступает libertas, «свобода-говорения». В качестве важнейших характеристик такой речи Фуко отмечает, с одной стороны, ее необусловленность правилами и независимость от риторических приемов, а с другой – точную настроенность на ситуацию и слушателя, вовлеченность говорящего в существо того, что он говорит. Подобно агенту у Ханны Арендт, произносящий парресию в теории Фуко никогда не раскрывает свое что (он не должен говорить о себе), но «его присутствие в собственных речах обеспечено совпадением субъекта высказывания с субъектом совершаемых им поступков» [Фуко 2007а: 443]. Другими словами, говорящий здесь приравнивается к поступающему, являя тому, к кому обращена его речь-поступок, свое кто.

В лекциях, прочитанных Фуко в Беркли в 1983 г. и позднее изданных под названием «Речь и истина», философ останавливается на этимологии слова παρρησία, состоящего из двух смысловых частей: πᾶν (все) и ῥῆμα (то, что говорится). Эта отсылка дает ему основание представить практикующего парресию как того, кто стремится высказать все, что он думает, до конца, ничего не скрывая [Фуко 2020: 94]. Первым отношением, которое здесь устанавливается, является, стало быть, отношение между оратором и предметом его речи, между субъектом и истиной. Однако им одним парресия не исчерпывается, ибо для нее всегда требуется и тот, кому она адресуется. Ссылаясь на Полибия, Фуко объединяет три феномена античного полиса: демократию, равенство и парресию – и, исходя из этого, определяет «правдивую речь» как «всеобщее право слова, под которым… понимается такое слово, которое играет определяющую роль в политическом поле, слово как акт утверждения самого себя и своего мнения внутри этого политического поля» [Там же: 33].

«Всеобщность» свободного слова, однако, является определенной привилегией, получаемой только вместе с правом гражданства и наличием гражданских добродетелей, что Фуко демонстрирует на классических древнегреческих текстах. Так, этого права лишаются изгнанники, подобно Полинику из трагедии Еврипида «Финикиянки», или нравственно запятнанные люди, как Федра в «Ипполите». Ключевой для Фуко сценой в трагедии Еврипида «Ион» становится диалог между заглавным героем и Ксуфом, которого дельфийский оракул направил на ложный след, указав, что Ион его сын. Ион, персонаж по своим задаткам парресиастический, тем не менее озабочен, что, приехав в Афины в качестве гостя, не сможет держать парресию, поскольку не будет иметь там легального статуса [Там же: 168].

Такая обязательная принадлежность к гражданскому обществу – первое условие возможности свободной речи. Второе – право ее произносить закрепляется за теми, кто сильнее, то есть она пред-полагает влияние на других. Снова привлекая трагедию Еврипида, на этот раз – «Вакханки», Фуко останавливается на эпизоде, где вестник обращается к царю Пенфею с вопросом, можно ли тому го-ворить свободно, и, лишь получив разрешение царя, раскрывает правду [Там же: 38]. Иону тоже была необходима парресия не только для того, чтобы говорить с афинянами на равных, но и чтобы воздействовать на них. Отсюда вытекает и третья характеристика, которую, воспользовавшись терминологией Ханны Арендт, можно было бы назвать отличительностью (distinctness). Чтобы оказывать влияние, необходимо иметь авторитет, быть не просто гражданином, а лучшим (ἅριστος) среди равных. «И если Перикл произносил речи, если эти речи имели влияние, – говорит Фуко, – то именно потому, что Перикл был первым среди афинских граждан» [Фуко 2011: 309]. В-четвертых, парресия связана с риском и, соответственно, требует мужества, «мужества сказать истину вопреки опасности» [Его же 2020: 99]. Под опасностью понимается высказывание правды, которая может задеть собеседника и которую проще было бы утаить. В ситуации риска оказывается, например, тот, кто разоблачает поступок собеседника, публично обвиняет его или, наоборот, признается в собственном проступке, зная, что понесет за него наказание. «…Когда философ критикует правителя, когда гражданин критикует большинство, а ученик – преподавателя, тогда все они применяют парресию» [Там же: 100][4].

Необходимым условием публичной речи, как и в теории Ханны Арендт, выступает агора, пространство, на котором парресия может себя проявить. «…В демократическом строе Афин, – подчеркивает Фуко, – парресия занимает место между гражданами как индивидами и гражданами в целом, гражданами как сообществом и собранием» [Там же: 123].

* * *

Итак, парресия заключает в себе все признаки речи, которая одновременно является и поступком. В теории Фуко она маркирует определенные отношения, в которых, кроме прочего, происходит и субъективация индивида. Для Арендт речь-поступок также выявляет субъекта, раскрывая его кто, а не что. Гражданство, которое в древнегреческом полисе, по Фуко, было необходимым условием для высказывания правдивой речи, сопоставимо с натальностью, выступающей у Арендт не только экзистенциальным, но и политическим основанием, обеспечивающим исходное равенство всех в произнесении речей и совершении поступков. Право обнародовать собственную инициативу и быть услышанным позволяет оратору отличиться и провоцирует желание стать лучшим среди равных.
С этим принципом отличительности Ханны Арендт, дополняющим принцип равенства, коррелирует выявляемая Фуко функция речи, удерживаемой в истинностном режиме, благодаря которой говорящий завоевывает авторитет в глазах своих сограждан. Риск, будучи неотъемлемой чертой парресии, согласуется с такой характеристикой публичного действия, выделяемой Арендт, как непредсказуемость. Собеседник, будь то правитель или педагог, вносит своим ответным действием и/или речью новизну, порождающую, в свой черед, другое действие.

Hо помимо отмеченных сходств между двумя концепциями можно обнаружить и определенные расхождения. Так, оба философа по-разному оценивают феномен свободы, латентно присутствующей во всех их рассуждениях о политической сфере. Если Фуко делает акцент на индивидуальной свободе и, апеллируя к античным практикам заботы о себе, выдвигает проект своеобразной личностной этики, то Арендт, настаивая на факте множественности людей и подчеркивая принципиальную важность публичного действия, придерживается идеала общеполитической свободы. Лишь в «пространстве явленности» есть место поступку как естественному проявлению свободы: «...люди действительно свободны, а не просто обладают даром свободы, пока они совершают поступки, ведь быть свободным и действовать – одно и то же» [Арендт 2014в: 231]. Правление в античном полисе не концентрировалось в руках отдельного человека, а тем более – в безличном административном аппарате, но являлось делом каждого гражданина, ибо любой мог взять на себя инициативу и изменить текущую ситуацию. Тогда только, согласно Арендт, грек и реализовывал свою свободу. Она не случайно замечает, что «античное понятие свободы не играло в греческой философии никакой роли именно по причине своего политического происхождения» [Там же: 252]. Стало быть, сами поступки и речь в публичном пространстве уже содержали в себе свободу. Для Фуко же осуществление общеполитической свободы невозможно по определению: «общность» есть не то, что гарантирует индивиду его право на свободные действия и высказывания, а то, что их отменяет, поскольку во всякой унификации сквозит нормирующий принцип безликой системы. Поэтому единственным выходом из замкнутого круга, в котором циркулирует дисциплинарная власть, Фуко считает «заботу о себе», возводимую им, опять же, к духовным практикам Античности.

Литература

Арендт Х. О насилии. М. : Новое изд-во, 2014а.

Арендт Х. Что такое авторитет / Х. Арендт // Между прошлым и будущим. Восемь упражнений в политической жизни. М. : Изд-во Ин-та Гайдара, 2014б. С. 138–217.

Арендт Х. Что такое свобода? / Х. Арендт // Между прошлым и будущим. Восемь упражнений в политической жизни. М. : Изд-во Ин-та Гайдара, 2014в. С. 217–259.

Арендт Х. Vita activa, или О деятельной жизни. 2-е изд. М. : Ад Маргинем Пресс, 2017.

Фуко М. Герменевтика субъекта: Курс лекций, прочитанных в Коллеж де Франс в 1981–1982 учебном году. СПб. : Наука, 2007а.

Фуко М. Психиатрическая власть: Курс лекций, прочитанных в Коллеж де Франс в 1973–1974 учебном году. СПб. : Наука, 2007б.

Фуко М. Управление собой и другими. Курс лекций, прочитанных в Коллеж де Франс в 1982–1983 учебном году. СПб. : Наука, 2011.

Фуко М. Речь и истина. Лекции о парресии (1982–1983). М. : Дело, РАНХиГС, 2020.

Allan A. Power, Subjectivity and Agency: Between Arendt and Foucault // International Journal of Philosophical Studies. 2002. Vol. 10(2). Pp. 131–149.

Arendt H. The Human Condition. 2^nd ed. Chicago : University of Chicago Press, 1998.

Braun K. Biopolitics and Temporality in Arendt and Foucault // Time & Society. 2007. Vol. 16(1). Pp. 5– 23.

Foucault M. Two Lectures / M. Foucault // Power/Knowledge. Selected Interviews and Other Writings 1972–1977 / ed. by C. Gordon. New York : Pantheon Books, 1980. Pp. 78–109.

Foucault M. Governmentality // The Foucault Effect: Studies in Governmentality: with Two Lectures and an Interview with Michel Foucault / ed. by G. Burchell, C. Gordon, P. Miller. Chiсago : The University of Chicago Press, 1991. Pp. 87–105.

Heinz F. R. Arendt and Foucault? Perspectives on Political Subjectivity // Journal of Political Science. Political Conflict: Theory, History, Praxis. 2019. Vol. 2(1). Pp. 7–21.

Jacon Ayres Pinto D. The Concept of Power in Hannah Arendt and Michel Foucault: A Comparative Analysis // Brazilian Journal of International Relations. 2017. Vol. 6(2). Pp. 344–359.

Vatter M. Natality and Biopolitics in Hannah Arendt // Revista de Cienciapolitica. 2006. Vol. 26(2). Pp. 137–159.

---

* Статья подготовлена в рамках исследования «Ханна Арендт и вопросы литературы: поэтическое мышление как особая форма философствования», выполненного при финансовой поддержке Российского научного фонда; грант № 23-28-00925, https://rscf.ru/project/23-28-00925/.

Для цитирования: Юрина Е. С., Коваль О. А. Речь и действие как факторы политического у Ханны Арендт и Мишеля Фуко // Философия и общество. 2025.
№ 4. С. 65–77. DOI: 10.30884/jfio/2025.04.03.

For citation: Yurina E. S., Koval’ O. A. Speech and Action as Factors of the Political Space in Hannah Arendt and Michel Foucault // Filosofiya i obshchestvo = Philosophy and Society. 2025. No. 4. Pp. 65–77. DOI: 10.30884/jfio/2025.04.03 (in Russian).

[1] Слово «субъект» Арендт почти не употребляет, предпочитая ему другие – «агент» (agent) или «актор» (actor), призванные подчеркнуть деятельное измерение человеческого существования.

[2] См., например: [Vatter 2006; Braun 2007; Jacon Ayres Pinto 2017].

[3] В. В. Бибихин переводит equality как «однородность», а distinctness – как «разность», см.: [Арендт 2017: 217].

[4] Следует отметить, что практика парресии в афинском обществе менялась в зависимости от политических режимов, ведь «речевая деятельность всегда является ответом на определенную ситуацию» [Фуко 2020: 207]. В трагедии Еврипида «Орест» Фуко обнаруживает пример дурной парресии, не связанной ни с истиной говорения, ни со свободой. На суде Ореста ее воплощает Талфибий, человек безвольный и зависящий от сильных мира сего. Он говорит двусмысленности, и речь его расплывчата. Вынося вердикт, Талфибий приговаривает Ореста к казни, занимая сторону того, кто обладает в данный момент властью [Там же: 187].