Аретология меланхолии в философии Аристотеля и Канта
скачать Автор: Григорьева М.П. - подписаться на статьи автора
Журнал: Философия и общество. Выпуск №4(117)/2025 - подписаться на статьи журнала
DOI: https://doi.org/10.30884/jfio/2025.04.09
Григорьева Марина Петровна – аспирант философского факультета МГУ имени М. В. Ломоносова. E-mail: marina140908@ya.ru
Влияние этической философии Аристотеля на моральную теорию Канта традиционно считается несущественным. М. Кюн подчеркивает, что теории двух мыслителей следует рассматривать как фундаментально противоположные [Kuehn 2009]. Однако в современных исследованиях предпринимаются попытки показать, что противопоставление кантовской и аристотелевской теории морали не является столь ра-дикальным, как традиционно считалось. Н. Шерман утверждает, что сложная антропология морали Канта обнаруживает узнаваемые мотивы аристотелевской традиции и приводит к удивительному союзу с Аристотелем, хотя Кант не считал себя последователем Аристотеля и думал, что предложил радикальную альтернативу аристотелевской этике. Трактат «Наблюдения над чувством прекрасного и возвышенного», по выражению М. Кюна, носит «маску изящества», но отражает взгляд «больше с точки зрения “наблюдателя”, чем “философа”» [Кюн 2021: 205]. Время создания трактата, по мнению Гердера, являющееся годами «величайшего расцвета», для Канта оказывается очень важным периодом. Кант верил, что человек «достигает зрелости примерно к сорока» [Кант 1994г: 226], и в 40 лет мы наконец обретаем характер. Характер является творением самого человека и отражением нравственных достижений. Меланхолический темперамент оказывается темой для рассуждений и Аристотеля, и Канта. Цель нашего исследования – сопоставление философских суждений Канта, выраженных в трактате «Наблюдения над чувством прекрасного и возвышенного», о меланхолическом темпераменте, являющемся основанием для добродетельного склада души, и размышлений о меланхолии как признаке исключительности и гениальности, сформулированных Аристотелем в «Проблемах» (раздел ХХХ). В заключении делается вывод о том, что этические взгляды Канта на формирование морального характера (по замечанию самого Канта, меланхолический характер наилучший и наиболее подходит под этот контекст) не столь далеки от рассуждений Аристотеля о добродетели вопреки сложившейся традиции. Сопоставление этических концепций Канта и Аристотеля – это попытка более точно расположить моральные взгляды мыслителей в традиции истории этики добродетели.
Ключевые слова: Аристотель, Кант, этика добродетели, меланхолический характер, меланхолия, эвдемония, моральные максимы, φρόνησῐς, μεσότης.
The Arethology of Melancholy in the Philosophy of Aristotle and Kant
Grigorieva M. P.
The influence of Aristotle’s ethical philosophy on Kant’s moral theory is traditionally considered insignificant. M. Kuehn emphasizes that the theories of the two thinkers should be considered as fundamentally opposite [Kuehn 2009]. However, modern research attempts to show that the opposition between Kant’s and Aristotelian theory of morality is not as radical as it was traditionally believed. Sherman argues that Kant’s complex anthropology of morality reveals recognizable motifs of the Aristotelian tradition and leads to an amazing alliance with Aristotle, although Kant did not consider himself a follower of Aristotle and thought he offered a radical alternative to Aristotelian ethics. The treatise “Observations on the Feeling of the Beautiful and Sublime”, in the words of M. Kuehn, wears a “mask of grace”, but reflects the view “more from the point of view of an ‘observer’ than a ‘philosopher’” [Кюн 2021: 205]. According to Herder, the time of the creation of the Treatise, which is the years of “the greatest flourishing”, turns out to be a very important period for Kant who believed that a person “reaches maturity by about forty” [Кант 1994г: 226], and at forty we finally acquire character. Character is a creation of man himself and a reflection of moral achievements. The melancholic temperament turns out to be a topic of discussion for both Aristotle and Kant. The purpose of my research is to compare Kant’s philosophical judgments, expressed in the Treatise “Observations on the Feeling of the Beautiful and Sublime”, about the melancholic temperament, which is the basis for a virtuous disposition of the soul, and reflections on melancholy as a sign of exclusivity and genius, formulated by Aristotle in “Problems” (section XXX). In conclusion, it is argued that Kant’s ethical views on the formation of a moral character (according to Kant himself, a melancholic character is the best and most suitable for this context) are not so far from Aristotle’s arguments about virtue, contrary to established tradition. The comparison of the ethical concepts of Kant and Aristotle is an attempt to more accurately position the moral views of thinkers in the tradition of the history of ethics of virtue.
Keywords: Aristotle, Kant, ethics of virtue, melancholic character, melancholia, eudaimonia, moral maxims, phronesis, mesotes.
История развития философской мысли, выраженная немногими словами, представляет собой интеллектуальные размышления о том, как устроен мир и как жить в этом мире. Античные идеи, приобретая философскую значимость, формировались в самостоятельные философские направления, оказавшие впоследствии величайшее влияние на развитие культуры. Важные античные концепции переосмыслялись, подвергались критике, но не утратили свою актуальность. «Споры в философии имеют ту пользу, что они содействуют свободе рассудка и вызывают недоверие к такой теории, которая должна бы быть построена из обломков другой теории» [Кант 1994а: 391]. В современной исследовательской литературе, специализирующейся на теории морали, встречаются рассуждения, в которых прослеживается недоверие к эпохе Просвещения, вызванное сомнением в моральных ориентирах, в безупречности разума; Канта упрекают за отсутствие четких представлений о формировании характера [Munzel 1999]. Научный интерес, касающийся формирования морального облика, в философской англо-американ-ской литературе середины ХХ в. практически отсутствует, и признание важности этой концепции утверждается в девяностые годы. Общий мотив недавних выводов (преимущественно в англо-амери-канской литературе**), отражает критику, связанную главным образом со статусом эмоций в этике Канта. Думается, что сам Кант благосклонно воспринял бы критические суждения, потому как именно «он и привил философской Европе способность к критической рефлексии. Философы до Канта были несколько прямолинейными как в утверждениях, так и в отрицаниях» [Васильев 2005: 27]. Дж. Сабини и М. Силвер считают, что проблема эта возникает в связи с узкой концепцией характера [Schoeman 1987]. Интересный факт отмечает Лоуренс Томас, он считает, что признание эмоций как части человеческой природы лишает нас возможности быть вполне уверенными в том, что мы способны действовать только в соответствии с моральным законом, а это должно означать, что нравственная жизнь не может быть наиболее полным образом выражена в человеческом существовании [Thomas 1990]. Наряду с критикой развивается концепция возрождения аристотелевской традиции добродетели [Munzel 1999]. Н. Шерман предлагает размышлять о добродетели в соответствии с античной моделью, в основе которой духовные практики [Sherman 2004]. Развитие талантов и эмоциональных возможностей Кант поощрял, однако немецкий мыслитель выступал против формирования характера как эмпирического привыкания и склонности действовать определенным образом.
Принципиальное различие относительно того, что есть характер, между Аристотелем и Кантом в том, что Аристотель относит характер к этическим добродетелям. Разделяя добродетели на дианоэтические и этические, вследствие того, что душа разделена на разумную и неразумную, теоретическую мудрость и рассудительность Аристотель причисляет к интеллектуальным добродетелям, а великодушие, умеренность, щедрость – к этическим добродетелям. Говоря о характере, мы не называем его мудрым или понимающим, мы описываем его как мягкий, умеренный, но мы также мудрого человека восхваляем за его характер, а достойные похвалы свойства души – это то, что Аристотель называет добродетелями [Аристотель 1983: 77]. Этические добродетели – свойства души, проявляющиеся в мягкости или сдержанности, человек может приобрести, а путем привычек совершенствовать их. Для Канта такие проявления – это вопрос темперамента и чувствительности. Однако рассуждения Канта о характере как совокупности разумных максим приближают концепцию характера к вопросу долга – основному принципу понимания Кантом добродетели. Таким образом, склонности и привычки Кант исключает из концепции понятия «ха-рактер».
Моральность и желание совершать моральные поступки, по мнению Канта, свойственно человеческой рациональной природе, и наилучшим образом высоконравственное поведение проявится у тех, кто развивал и совершенствовал свои таланты и эмоции. Важным моментом в отношении эмоций, за недостаточное внимание к которым упрекают Канта современные исследователи, является то, что именно эстетические возможности чувства могут быть серьезным предметом для размышлений, и это не просто привычные склонности души.
Но так ли уж противоречивы философы в своих суждениях? Рассуждая о нравственной добродетели как о «середине между двумя пороками как в страстях, так и в поступках» [Там же: 92], Аристотель убежден, что добропорядочным быть нелегко, «ведь найти середину в каждом отдельном случае – дело трудное» [Там же], это не может быть просто эмпирическим опытом, необходимо знание. Проявление гнева или чрезмерные растраты Аристотель считает типичными, доступными для каждого действиями, «а тратить на то, что нужно, столько, сколько нужно, когда, ради того и как следует, способен не всякий, и это не просто. Недаром совершенство и редко, и похвально, и прекрасно» [Аристотель 1983: 93]. Таким образом, характер, по Аристотелю, не привыкание поступать одинаковым образом, характер как этическая добродетель – это правильно мыслить и поступать соответственно, именно правильное мышление всякий раз должно стать привычкой. Выражение и проявление правильного мышления в поступках в терминологии Канта означает – эстетические возможности чувства, а в тер-минологии Аристотеля – это этическая добродетель. В своих рассуждениях Аристотель затрагивает важный момент, касающийся взаимосвязи удовольствия и добродетели, при этом речь совершенно не о гедонизме. Аристотель предупреждает, что «больше всего надо во всем остерегаться удовольствия и того, что его доставляет, потому что об этих вещах мы судим крайне пристрастно» [Там же], имея в виду удовольствие, которое желают как таковое. Философ считает вполне естественным и оправданным наслаждаться совершенной превосходной деятельностью, послушной разуму. Удовольствие может возникать после завершения благородного деяния, оказываясь результатом деятельности или следствием. Различие с этикой Канта в том, что моральные максимы у Канта неизменны, у Аристотеля моральные ориентиры подвержены вариациям, прекрасное и справедливое допускают неоднозначность, так как не все то, что хорошо персу или скифу, приемлемо для эллина. В этической теории Канта понятие «удовольствие» отсутствует, так как желание испытывать такое чувство не может быть адекватной основой формирования характера, однако можно предположить, что если чувство долга, продиктованное моральными максимами, и собственное стремление совпадают, то удовольствие неминуемо (в противном случае это противоречит человеческой природе), а это означает, что удовольствие как результат не стоит выводить за пределы этики. Как выше было замечено, Аристотель предостерегает читателя от стремления к удовольствию как таковому.
Кант не согласен с Аристотелем в том, что добродетель – это нечто среднее между двумя крайностями (ἀκρασία). В рассуждениях о добродетели определяющим для Аристотеля является принцип середины – μεσότης, для Канта добродетель – это волевое решение в соответствии с установленными максимами – источниками моральной ценности. Однако нельзя не заметить, что разум оказывается объединяющим для обеих теорий. В основе этического учения Аристотеля лежит концепция счастья (εὐδαιμονία), а счастье – это деятельность разума по осуществлению своих добродетелей, у Канта εὐδαιμονία и добродетель не имеют прямой связи. Кант убежден, что «все люди связаны некоторой общей моральной связью, которая как всеобщая форма сама по себе имеет приоритет <…> мораль – это в какой-то мере чудо, которое бытийствует в ми-ре» [Разин 2006: 53, 54], то есть человек, оказываясь перед выбором, действует согласно моральному закону, несмотря на то что при этом личные интересы могут страдать. Важно, что «чудо» произведено разумом, разумные рассуждения конструируют максимы, лежащие в основе морали, таким образом, добродетель – это решение действовать в соответствии с моральным законом и противостоять всему, что может препятствовать. Ответом Л. Томасу может быть следующее: добродетель – это нечто, свойственное человеческой природе, по Канту, добродетель проявляет себя в случае искушения отступить от моральной максимы, это некий самоконтроль.
Дискуссионный вопрос между Кантом и Аристотелем может возникнуть, когда рассматривается согласованность интересов одного человека с интересами других людей. Для Канта мир другого человека чрезвычайно важен, но «сама логика удаления личного интереса из морали толкает к пассивности» [Разин 2023: 108]. Аристотель, рассуждая о счастливой жизни, имеет в виду не удобное существование индивидуума, несмотря на то, что εὐδαιμονία, согласно Аристотелю, – это высшая и конечная цель человека. Аристотель, несомненно, «является одним из самых знаменитых представителей эвдемонизма в истории философской мысли в области этики» [Мельников 2018: 157], однако эвдемонизм Аристотеля «не гедонистический, а аретологический» [Лебедев 1983: 37]. В понимании Аристотеля εὐδαιμονία – это деятельность разума по осуществлению своих добродетелей, «разум живет такой жизнью, что реализует себя в совокупности тех или иных добродетелей» [Мельников 2018: 158]. Разум Аристотеля деятельный и стремящийся, при этом важен и хороший характер, достойный похвалы. Концепция счастья Аристотеля для Канта неприемлема, так как принципы, на которых она основывается, подрывают возвышенность кантовской морали. Стремление к счастью у Канта не является главным этическим критерием и побуждающим мотивом для морального действия. М. Кюн говорит, что в представлении Канта добродетели Аристотеля свойственны человеку по природе, а Канта интересует добродетель, основанная на морали [Kuehn 2009], то есть не просто природа человека, а природа человека как разумного существа. Можно сказать, что Кант ищет то, что превосходит человеческое, он формулирует то, что отличает нас от общепринятых человеческих функций. Необходимо признать, что этические теории двух мыслителей различны, но общность их сказывается в приоритете разума. Разум необходим для объяснения универсального характера моральных максим Канта. Выше уже было сказано, что εὐδαιμονία Аристотеля невозможна без добродетели, а значит, и без рассудительности. Рассудительность выражена в практической деятельности как отдельного человека, так и гражданина, поэтому благо становится целью не только для себя, но и для государства в целом. Дианоэтические добродетели у Аристотеля ограничиваются, «с одной стороны, его представлением о структуре разумной души (мудрость, рассудительность), с другой – практическим применением рассудительности в политике (здравомыслие, снисхождение, понимание) и частной жизни (сообразительность, изобретательность)» [Солопова 2016: 30]. Таким образом, добродетель у Аристотеля – приобретенное душевное свойство, связанное с разумом [Аристотель 1983], имеющее целью общественный интерес, но и не исключающее личный.
В философском дискурсе XVIII в. концепция становления характера рассматривается в терминах возможного соотношения разума и чувственности. Кантовское описание характера – особый способ рассмотрения этого вопроса, включающий эпистемологические и моральные концепции. Характер, согласно Канту, – это понятие, означающее единство форм мышления и способа жизни. Несмотря на то что современные исследователи усматривают существенное ослабление аристотелизма на философию эпохи Просвещения, М. Сгарби утверждает, что Аристотель не утерял авторитет, и особенно это заметно в области, касающейся изучения происхождения и структуры когнитивных способностей, а также методологии [Sgarbi 2016]. Влияние аристотелевской методологии можно узнать в «Критике чистого разума», во втором «Предисловии» Кант характеризует эту работу как трактат о методе. В современных исследованиях заметен интерес к античным школам и к истории моральной философии. Думается, что интерес этот никогда и не угасал. А. В. Михайлов, выдающийся исследователь-германист, прекрасно знающий и чувствующий мир немецкой культуры, в своих работах обращал внимание на то, что даже в переломный момент истории европейской культуры на рубеже XVIII–XIX вв. Античности принадлежит значительная роль [Михайлов 1997]. И. Кант в «Критике способности суждения» (1790 г.) говорит о том, что «образцы вкуса, что касается риторических искусств, должны быть составлены на языке мертвом и ученом [латынь и древнегреческий]; первое для того, чтобы не пришлось им претерпевать перемен <…>; второе – для того, чтобы была у него грамматика, не подверженная капризной смене моды, но с правилом неизменным» [Кант 1994б: 70]. Сколь возвышенно звучат эти слова, выражающие желание запечатлеть наилучший образ и следовать ему во всем, слова, «поворачивающие взгляд нашего слуха» [Аверинцев 1997: 9] к Платону и его учению о застывших εἶδος! Очевидно, что любой текст, как и учение, переживается и переосмысляется новой эпохой, и комментарии инициируют диалог. Философия добродетели волнует умы с тех пор, как Сократ спустил философию с небес на землю [Цицерон 2021]. Стоическая философия была хорошо известна Европе XVIII столетия – веку Просвещения, и Кант, испытавший влияние стоиков и желавший освободить разум от подчинения для самостоятельного познания, предлагает девиз этой эпохи – «Sapereaude!» (из «Посланий» Горация) [Кант 1994д: 29]. Рассуждения Канта о практической философии в некотором смысле можно рассматривать как продолжение традиции Аристотеля. Как и Аристотель, Кант обсуждает практическую философию в рамках двух дисциплин. По Аристотелю, практическая философия включает политику и этику, по Канту – это право и добродетель. Аристотель и Кант предлагают набросок своих нормативных принципов, очевидно, что между теорией морали и практическими действиями существуют различия, устранение которых могло привести к желаемым результатам.
Глубокие размышления Канта о чувствах и характерах отражены в трактате «Наблюдения над чувством прекрасного и возвышенного». Трактат написан в 1764 г., в то время философу исполнилось 40 лет. По убеждению Канта, к этому возрасту характер человека следует считать установившимся, человек оказывается вполне способным применять свой ум, свои умения для достижения цели. Проявление характера сказывается не в отдельных поступках, а в единстве внутреннего представления и внешнего соответствия этому представлению [Кант 1994г]. Кант считает характер творением самого человека, рассуждает о правдивости перед самим собой, по отношению к другим людям и возводит честность в высшую максиму [Кант 1994г]. На мировоззрение немецкого мыслителя в период написания трактата серьезным образом повлияло трагическое событие – смерть его близкого друга Функа, «Кант переживает в 1764 г. тяжелый жизненный кризис» [Кюн 2021: 213], повлекший за собой желание осмыслить истинные ценности. Биографы Канта определяют этот год как важный период, время возрождения.
Моральный закон, усмиряющий страсти, характер, направляемый максимами и являющий достоинство, неизменно восхищающее в человеческой природе, – это великие возможности разума, результат разумных рассуждений, и именно разум в философии Аристотеля является тем, что отличает человека от всего живого в этом мире и одновременно оказывается приближающим его к божественной природе. Для Канта наличие правильных разумных максим настолько важно, что, руководствуясь ими, можно избежать даже физически неприятных состояний, об этом речь идет в «Споре факультетов» (1798 г.) [Кант 1994г]. Сосредоточение на философских проблемах, на размышлении о законах жизни, внутренняя организация и порядок, как и в античной традиции, – это источник душевного благополучия, вдохновения и физического здоровья. Кант – «почтеннейший Нестор», как обращается к нему Х. В. Хуфеланд, «выразил свое полное одобрение отважной и в то же время воодушевляющей идее [Хуфеланда] о силе нравственного начала в человеке, вдыхающей жизнь» [Калинников 2002: 12]. Свою долгую жизнь Кант объясняет следованием максимам. Проблемы с самочувствием и расположенность к ипохондрии Кант связывает с геометрией своего тела, при этом он уверен, что не стоит фокусироваться на состояниях недомогания и что «счастливая судьба человека начинается со здоровья духа» [Там же: 22]. «Что же касается философии с присущим ей интересом к конечной цели разума… то она сама преисполнена тем чувством силы, которое может в известной степени компенсировать физическую слабость <…> как и любая возможность углубить свои знания <…>, если математик заинтересован в своей науке (а не видит в ней просто средство для достижения какой-либо цели), то и он по существу философ и ощущает то же благотворное действие, возбуждающее его силы, сохраняющее его молодость» [Кант 1994г: 119, 120].
Морально-этическое поведение человека во многом определяется характером, проявление которого выражается в чувствах и эмоциях. «Различие между чувством и способностью в том, что для проявления чувства не следует искать повод», – остроумно замечает Кант, – и «различие в характере проявляется в чувствах» [Кант 1994а: 105]. Несмотря на то что Кант во многом разделял стоическую концепцию добродетели, было бы заблуждением считать, что немецкий классик отвергает эмоциональную сторону жизни. Время, посвященное философским размышлениям, несомненно доставляет ему удовольствие, элегантный магистр говорит, что «философия есть дело не первой необходимости, а приятного времяпрепровождения» [Там же: 390]. Эмоции играют важную роль в рассуждениях о чувстве возвышенного и прекрасного. Размышляя об этике добродетели, Кант большое внимание уделяет психологии, и трактат «Наблюдения над чувством прекрасного и возвышенного» оказывается ярким свидетельством этого. Надо заметить, что Кант с уважением относился к античной традиции, по его собственному признанию, древние философы морали довольно хорошо исчерпали все, что можно сказать о добродетели [Кант 1994в]. В античном трактате «О возвышенном», авторство которого приписывают Лонгину, звучат слова Демосфена о том, что «величайшим из всех благ для людей является счастье, а вторым, но отнюдь не меньшим, – благоразумие. Где отсутствует одно, не остается места для другого» [Псевдо-Лонгин 1966: 8]. Благоразумие, означающее в античной терминологии φρόνησῐς, Кант связывает с характером и образом жизни человека, это искусство мышления, формирующее характер. Искусством, согласно Канту, следует называть свободное творение или свободный выбор, согласованный с разумом [Кант 1994б: 303]. Таким образом, воспитание морального облика или характера – это воспитание на почве свободы, основанное на руководящих разумных принципах. Природа или характер человека находит свое яркое выражение в чувствах, а стремления чувств определяются темпераментом. Детальные и изысканные рассуждения Канта в трактате позволяют заключить следующее: «Чаще всего моральность отсутствует у флегматиков <…> в подлинной добродетели, исходящей из принципов, есть нечто такое, что более всего созвучно умеренному меланхолическому характеру» [Его же 1994а: 100]. Кант говорит, что чувством возвышенного и прекрасного в большей степени обладает меланхолик. «Хорошее самочувствие вызывает у меланхолика не столько веселость, сколько удовлетворенность» [Там же], его постоянство говорит о том, что чувства контролируются принципами, следует заметить, что меланхолику свойственна некая умеренность в чувствах. Умеренность, о ко-торой говорит Кант, предполагает μεσότης, лежащий в основе добродетели Аристотеля. Рассуждая о душевных проявлениях Альцеста и Адраста, Кант говорит о противоположности природы их чувств. Альцест движим любовью, потому как жена его и ласкова, и прекрасна, и умна, а Адраст любит женщину, потому что она в первую очередь его жена, чувства Адраста более надежны, его благородные принципы возвышаются над непостоянством любвеобильных настроений и влечений, его образ жизни и побудительные мотивы зависят от собственного разумения, свободного от мнения окружающих. «Такой образ мыслей благороден и великодушен» [Там же: 102]. О меланхолическом темпераменте ведутся рассуждения в псевдоаристотелевском трактате Προβλήματα (ХХХ) – это заметки о размышлениях, об интеллекте и о мудрости. Трактат представляет собой ответы на интересные вопросы. Античная медицинская традиция, начиная с Гиппократа, рассматривала здоровье человека как результат внутренней гармонии, организм – как единое целое. Гиппократ был убежден, что мозг страдает, когда поражен какой-либо орган. Не затрагивая физиологический аспект и его следствия, обратим внимание на то, что в Προβλήματα речь идет о некоторой интересной взаимосвязи: люди, отличающиеся меланхолическим складом, обладают исключительностью, необычностью или гениальностью. Этот текст широко обсуждался в последующие времена. Цицерон в «Тускуланских беседах» сообщает мнение Аристотеля о том, что все гениальные люди меланхолики, обращая внимание на то, что великие нервные люди в раздражении способны проявлять безумие. Текст Προβλήματα (ХХХ) цитировал Плутарх, рассуждая о меланхолическом темпераменте Лисандра [Plutarch 1916]. Особенное внимание к Προβλήματα проявляли в эпоху Возрождения; меланхолия воспринималась как способность к воспоминаниям, глубокому самопознанию и как путь, ведущий к мудрости, но могли быть и обратные эффекты. Меланхолия являла яркий пример противоречий и возможностей. М. Фичино, Ф. Меланх-тон, Ф. Валериола [Cuadrado 2017: 188], продолжая мысли Аристотеля, полагали, что меланхолия созвучна благоразумию, поэтическому дару, воображению и ассоциируется с гениальностью. Необычайная особенность меланхолии в том, что она, подобно вину, воодушевляюще воздействует на разум, но влияние это таково, что производимый эффект может варьироваться от уныния и страха до радости и экстаза [Aristote 1994: 32] и, чтобы не впасть в состояние чрезмерности, важно не отступать от принципа μεσότης. Чувства могут выражаться и в виде чрезмерного проявления, и в некоторой недостаточности, о чем Кант говорит, что чувствовать может каждый, вопрос заключается в выражении этих чувств, «мы можем быть любознательны без наглости и возвышенны без гордости» [Бёрк 1979: 85]. Кант, как и Э. Бёрк, не согласен с «обычаем приписывать причину эмоций, которые просто возникают в силу <…> строения наших тел или <…> устройства наших душ, мыслительной способности. Влияние разума в образовании наших аффектов ни в коей мере не является таким большим, как это обычно полагают» [Там же: 79]. Аристотель говорит, что нравственные добродетели, зависимые от мыслительных, воспитываются привычкой, но для того чтобы воспитать мыслительные добродетели, необходимо пройти трудный путь обучения [Аристотель 1983]. Для Аристотеля важным является не только правильное мышление, необходимо также привыкнуть и правильно чувствовать («Привычка свыше нам дана: Замена счастию она»). Благоразумие (φρόνησῐς) требует правильных желаний, но также и правильных эмоций, то есть человек должен быть расположен желать и чувствовать так, как подсказывает разум. В Προβλήματα речь идет о том, что меланхолический настрой – это следствие посвящения себя учению и воспитанию, преданности науке. Меланхолия, исключая физиологический контекст, – это психическая особенность, способствующая мудрости. Согласно Канту, меланхолия может быть воспринята как добродетель, именно меланхолический темперамент в трактате признается самым добродетельным, потому что мысли обладателя этого темперамента, его внутренний мир преимущественно сконцентрированы на нем самом, его поступки не подвержены переменчивой веселости и легкомыслию, его чувства управляются разумом, его отличают достоинство и внутренняя красота. Меланхолический темперамент Кант связывает с определенным типом ума, свойственным только этому темпераменту. Он убежден, что у меланхолика преобладает чувство возвышенного и меланхолик обладает истинной добродетелью. Рассуждая о других трех темпераментах, Кант говорит о господствующей роли чувств, причем чувства в случае сангвинической натуры зависят преимущественно от моментального впечатления, у холерика чувства ориентированы на внешний мир, и в этом случае человек заботится скорее о внешнем блеске, о произведенном впечатлении. Флегматичность сказывается в безразличии и апатии, в отсутствии тонких чувств, следовательно, и о добродетели говорить не приходится. Рассуждения о чувствах и темпераментах в трактате опровергают приведенные выше критические замечания о недостаточном статусе эмоций у Канта. Совершенно очевидно, что Кант уделяет внимание природе чувств и размышляет именно об эстетическом проявлении, то есть разумном. Основной принцип, которому следует Кант при описании характеров, соответствует μεσότης Аристотеля. Аристотель никогда не вносил аретологический контекст в меланхолическое состояние, но проводил некоторую аналогию с гениальностью.
Если следовать рассуждениям Аристотеля и Канта, этические добродетели – это искусство, как и гениальность, они не дарованы человеку, это возможности, приобретенные благодаря интеллектуальным трудам. «Духовная деятельность доставляет остроту жизнеощущения» [Кант 1994г: 122]. В качестве завершающего вывода можно сказать, что Кант вкладывает в понятие «добродетель» иные, отличные от ви́дения Аристотеля, смыслы. Превыше всего для Канта достоинство, чувство долга, моральные максимы, определяющие поступки. «Кант пытался построить моральную теорию на базе утверждения безусловного приоритета и вывести ее из свободной воли отдельного индивида» [Разин 2023: 107], то есть моральные максимы, возведенные в статус закона, царствуют в трансцендентном мире, но проводником в этот трансцендентный мир оказывается разум. В достоинстве Кант видит облагораживающее человеческую природу качество, придающее нечто сверхъестествен-ное. Для Аристотеля таким сверхчеловеческим, приближающим к божественному существованию, отличающим от всего живого, является разум. Именно на разумных размышлениях основывается принцип μεσότης. Целеполагание и поступки, согласно Аристотелю, – это то, в чем проявляются и совершенствуются добродетели, и εὐδαιμονία – это и есть добродетель.
Меланхолия, обсуждаемая в Προβλήματα, волновавшая многих философов, интересовала и Канта. Это необычное состояние долгое время было предметом пристального изучения, имело различные контексты и обширные описания и оказалось мотивом, объединяющим воззрения двух мыслителей. Гениальность, которую Аристотель связывал с этим состоянием, можно интерпретировать как добродетель, потому что гениальность – это торжество мыслительной деятельности, и для Канта меланхолический строй оказывается наиболее добродетельным образом жизни.
Литература
Аверинцев С. С. Путь к существенному / А. В. Михайлов // Языки культуры. М. : Языки русской культуры, 1997. С. 7–12.
Аристотель. Никомахова этика. Этика / Аристотель // Соч.: в 4 т. Т. 4. М. : Мысль, 1983.
Бёрк Э. Философское исследование о происхождении наших идей возвышенного и прекрасного. М. : Искусство, 1979.
Васильев В. В. Какие идеи Канта имеют всеобщее, непреходящее значение // 100 этюдов о Канте / общ. ред. В. В. Васильева. М. : КДУ, 2005.
С. 27–28.
Калинников Л. А. О «Споре факультетов» как итоге: профессорско-педагогическом, философско-мировоззренческом, валеолого-диететичес-
ком / И. Кант // Спор факультетов. Калининград : Изд-во КГУ, 2002.
С. 3–24.
Кант И. Наблюдения над чувством прекрасного и возвышенного /
И. Кант // Соч.: в 8 т. Т. 2. М. : ЧОРО, 1994а. С. 85–142.
Кант И. Критика способности суждения / И. Кант // Соч. в 8 т. Т. 5. М. : ЧОРО, 1994б.
Кант И. Религия в пределах одного только разума / И. Кант // Соч.:
в 8 т. Т. 6. М. : ЧОРО, 1994в. С. 5–222.
Кант И. Антропология с прагматической точки зрения / И. Кант // Соч.: в 8 т. Т. 7. М. : ЧОРО, 1994г. С. 137–376.
Кант И. Ответ на вопрос: что такое Просвещение? / И. Кант // Соч.:
в 8 т. Т. 8. М. : ЧОРО, 1994д. С. 29–37.
Кюн М. Кант: Биография. М. : Дело РАНХиГС, 2021.
Лебедев А. В. Аристотель // Философский энциклопедический словарь. М. : Советская энциклопедия, 1983. С. 35–38.
Мельников С. Введение в философию Аристотеля. М. : Rosebud publishing, 2018.
Михайлов А. В. Античность как идеал и культурная реальность XVIII–XIX вв. / А. В. Михайлов // Языки культуры. М. : Языки русской культуры, 1997. С. 509–521.
Псевдо-Лонгин. О возвышенном. М.; Л. : Наука, 1966.
Разин А. В. Кант и нравственная свобода // Вестник Моск. ун-та. 2006. Сер. 7. Философия. № 2. С. 52–70.
Разин А. В. Методология Канта и Гегеля в свете научных методов познания // Философия и общество. 2023. № 4. С. 104–124.
Солопова М. А. Разумная душа и ее добродетели: к толкованию терминов γνώμη и συγγνώμη в шестой книге «Никомаховой этики» // Историко-философский ежегодник / гл. ред. Н. В. Мотрошилова. М.: Ин-т философии РАН, 2016. С. 7–32.
Цицерон. Тускуланские беседы. М. : АСТ, 2021.
Aristote. Problèmes. Tome III. Paris : Les Belles Lettres, 1994.
Cuadrado J. A. G. Suarez on Genius and Melancholy // Вестник СПбГУ. Философия и конфликтология. 2017. Т. 33. Вып. 2. C. 182–190.
Kuehn M. Kant and Aristotle on Ethics // The Reception of Aristotle’s Ethics / ed. by J. Miller. Cambridge : Cambridge University Press, 2009. Pp. 244–261.
Munzel G. F. Kant’s Conception of Moral Character: The “Critical” Link of Morality, Anthropology, and Reflective Judgment. Chicago : The University of Chicago Press, 1999.
Plutarch. Lives. Comparison of Lysander and Sulla. 1916 [Электронный ресурс]. URL: https://www.loebclassics.com/view/plutarch-lives_comparison_ lysander_sulla/1916/pb_LCL080.459.xml?print= (дата обращения: 14.08.2025).
Schoeman F. Responsibility, Character, and the Emotions: New Essays in Moral Psychology. New York : Cambridge University Press, 1987.
Sgarbi M. Kant and Aristotle: Epistemology, Logic, and Method. Albany : State University of New York, 2016.
Sherman N. Making a Necessity of Virtue: Aristotle and Kant on Virtue. Cambridge : Cambridge University Press, 2004.
Thomas L. Affirmation, and Moral Character: A Critique of Kantian Morality // Character, and Morality: Essays in Moral Psychology / ed. by O. Fla-
nagan, A. Rorty. Cambridge : MIT Press, 1990.
** Б. Херман, Р. Маккрил, О. O’Нил, С. Шелл, Р. Велкли, Х. Заммито.
Размещено в разделах
