Анахронизмы и «искажение» истории
скачать Авторы:
- Черняк А. З. - подписаться на статьи автора
- Ивлева М.Л. - подписаться на статьи автора
Журнал: Философия и общество. Выпуск №2(119)/2026 - подписаться на статьи журнала
DOI: https://doi.org/10.30884/jfio/2026.02.02
Черняк Алексей Зиновьевич – кандидат философских
наук, доцент кафедры социальной философии, факультета гуманитарных и социальных
наук РУДН им. Патриса Лумумбы. E-mail: chernyak_az@pfur.ru.
Ивлева Марина Левенбертовна – доктор философских наук, профессор, заведующая кафедрой социальной философии факультета гуманитарных и социальных наук РУДН им. Патриса Лумумбы. E-mail: ivleva_ml@pfur.ru.
В статье рассматривается вопрос научного описания (познания) прошлого с точки зрения объективности этого процесса. Авторы выделяют различные типы действий в науке, которые обычно имеют искажающий эффект и подрывают эпистемическую ценность соответствующих теорий. Объектом рассмотрения в данной статье является специфический источник искажений истории, а именно – использование анахронизмов. Приводится наиболее популярная классификация анахронизмов в истории: (1) презумпция исторической телеологии; (2) презумпция вечной философии, или, иначе, неизменности; (3) убеждение, что условия референции для интерпретируемых акторов (деятелей) тождественны соответствующим условиям для интерпретаторов; (4) убеждение, что исторический объект интерпретации имел доступ к концепциям, используемым интерпретатором (ошибка доступности); и, наконец, (5) презумпция, что наиболее адекватная реконструкция взглядов прошлого – та, что делает его наиболее понятным для нас (сейчас). На ее основе предпринимается попытка выяснить, все ли анахронизмы, используемые в историческом письме, являются опасными заблуждениями или искажениями прошлого, и сформулировать более или менее формальный принцип разумного использования анахронизмов в целях лучшего описания прошлого. Показано, как использование анахронизмов в истории может не вести к ее искажению и что для этого нужно.
Ключевые слова: анахронизмы, искажение истории, историческое познание, объективность, историческое письмо, классификация анахронизмов, историческая телеология, ошибка доступности.
Anachronisms and the
“Distortion” of History
A. Z. Chernyak, M. L. Ivleva
The article examines the issue of scientific description (cognition) of the past from the point of view of the objectivity of this process. The authors identify various types of actions in science that usually have a distorting effect and undermine the epistemic value of the relevant theories. The object of consideration in this article is a specific source of historical distortion, namely the use of anachronisms. The most popular classification of anachronisms in history is given: (1) the presumption of historical teleology, (2) the presumption of eternal philosophy or, in other words, immutability, (3) the belief that the conditions of reference for interpreted actors (figures) are identical to the corresponding conditions for interpreters, (4) the belief that the historical object of interpretation had access to the concepts used by the interpreter (accessibility error), and finally, (5) the presumption that the most adequate reconstruction of the views of the past is the one that makes it most understandabe to us (now). Based on it, an attempt is being made to find out whether all the anachronisms used in historical writing are dangerous misconceptions or distortions of the past and to formulate a more or less formal principle of the reasonable use of anachronisms in order to better describe the past. It shows how the use of anachronisms in history may not lead to its distortion and what is needed for this.
Keywords: anachronisms, distortion of history, historical cognition, objectivity, historical writing, classification of anachronisms, historical teleology, error of accessibility.
1. Что такое искажение истории?
Научная дискуссия вокруг проблемы искажения истории заметным образом активизировалась в последнее время ввиду чувствительности данного вопроса и наличия противоречивых оценок как в среде историков, так и у представителей других дисциплин: философов, политологов, социологов, лингвистов. Дополнительную актуальность данная проблематика приобретает в контексте решения вопроса познания прошлого с точки зрения объективности этого процесса. В соответствии с традицией еще XIX в. принято отличать историческое исследование от исторического письма [Droysen 1971: 331], где первое нацелено на поиск свидетельств прошлого, производство фактов, объяснений и в целом – выяснение того, как было на самом деле, а второе – на создание когерентного образа прошлого, который может служить разным целям. И то и другое, в свою очередь, можно рассматривать как способы познания прошлого, которые могут различаться своими критериями успешности. Когерентный образ прошлого может устраивать тех, кто его принимает, не только потому, что он правильно или точно представляет прошлое. Но чаще всего от истории как науки ждут знаний в виде истинных или наиболее правдоподобных суждений о прошлом[1]. Хотя цели и задачи истории можно понимать (и понимают) по-разному, все же трудно представить себе ситуацию, когда изучение прошлого вообще не имело бы значения для людей и это значение не включало бы установление фактов о прошлом, понятых реалистически (как то, что было на самом деле). Иметь возможность выяснить, как было на самом деле, важно не только для историков, но и для людей многих других профессий: палеонтологов, археологов, судей, инженеров, учителей, да и в целом для любого, кому важно принять правильное решение в связи с событиями прошлого (пусть даже совсем недавнего) [Day, Radick 2009: 86]. Такую историографию часто называют критической или научной и отличают от философии истории.
Хотя прошлое можно изображать разными символическими
средствами, историки обычно представляют его с помощью предложений какого-либо естественного языка, организованных
в определенные структуры, среди которых чаще всего выделяют хронику (перечисление
последовательности событий), объяснение (описание событий с указанием на их причины)
и нарратив (связывание событий в некое концептуальное
структурированное единство).
В рамках научной историографии историческое
исследование обычно поставляет материал для исторического письма: истории
пишутся на основании обнаруженных свидетельств, установленных фактов и признанных
объяснений. Какие конкретно виды суждений научное описание прошлого должно обязательно
включать, чтобы можно было считать его полноценной историей, – вопрос, по которому
среди философов и историков до сих пор нет единства мнений[2];
но, по меньшей мере, довольно очевидно, что история не может обойтись без утверждения
каких-то фактов как реального прошлого (иначе как ее отличить от вымысла или от
описания чего-то абстрактного?) и без интерпретации, отвечающей собственно за то,
что описание событий и их объединение в некое целое имеют историческое значение. В связи с этим под искажением
истории в самом общем виде можно понимать либо искажение фактов, либо ошибочную
интерпретацию (которую тоже нередко называют искажением фактов)[3].
Смысл и того и другого при этом можно понимать по-разному. Например, в той мере,
в какой само установление фактов зависит от интерпретации, как сейчас и принято
считать, искажение фактов также может быть функцией ошибочной интерпретации. С другой
стороны, интерпретация может считаться ошибочной как в силу противоречия фактам,
так и в силу каких-то других своих свойств (например, некогерентности). Тем не менее
эта идея истории дает сравнительно четкое понимание базовых форм ее искажения –
это прежде всего искажение фактов, а именно: подмена фактов вымыслами, фабрикация
исторических свидетельств с целью создания выгодного кому-то представления о прошлом,
сознательное или бессознательное игнорирование некоторых релевантных фактов или
свидетельств при производстве выводов и формировании исторических нарративов, предвзятость
в интерпретации данных и т. п. Можно даже согласиться с критиками идеи научной истории,
что история не может буквально сообщать, что и как было на самом деле, потому что
у историков нет адекватных методов ответов на такие вопросы[4];
но все равно история может быть более и менее объективной, а именно независимой
от частных мнений и симпатий и аппроксимацией того, как все было на самом деле[5].
Далее, можно выделить как минимум четыре типа отклонений от идеи познания прошлого, влияющих на объективность, понятую таким образом:
1) подгонка истории под заранее принятую модель посредством использования таких приемов, как предвзятая выборка свидетельств, игнорирование данных, противоречащих модели, введение неправдоподобных ad hoc гипотез для согласования истории с данными и фактами, которые не получается просто игнорировать, необоснованная реинтерпретация данных и фактов в выгодном для историка (или кого-то другого) свете и т. п.;
2) предвзятость в виде сознательной или бессознательной морализации и использования оценок в угоду определенным политическим или иным идеалам;
3) выбор неправдоподобных объяснений ради связывания элементов нарратива в единое когерентное целое;
4) использование заведомо ложных утверждений в качестве ключевых элементов истории.
Насколько каждое из этих действий ведет к искажению прошлого в смысле неправильного представления фактов – отдельный вопрос, но они выглядят неверным отношением к истории хотя бы уже потому, что аналогичные действия в науке обычно имеют искажающий эффект и подрывают эпистемическую ценность соответствующих теорий.
Объектом нашего рассмотрения в данной статье, однако, является специфический источник искажений истории, а именно использование анахронизмов. Под анахронизмом обычно понимается отнесение черт, объектов, событий и т. п. одной эпохи к другой. Если это отнесение верное, то есть серьезные основания считать такого рода включения в историю ее искажением в силу хотя бы формальной принадлежности к классу ошибок, – может быть, даже независимо от того, насколько сильно они влияют на общее представление о прошлом. Когда анахронизм трактуется как ошибка, она включает также лингвистический компонент – применение неподходящего понятия или термина в описании или объяснении прошлого.
Понятие или термин может быть неподходящим для своей роли в нарративе в разных смыслах. Одни прямо приписывают или предполагают наличие у того, что описывается, свойств, которых у этого предмета нет. «Малевич прославился своим “Красным треугольником”» – ложно, потому что он прославился «Черным квадратом». Даже если говорящий имел в виду именно «Черный квадрат» и просто оговорился, его выбор слов все равно делает данное суждение ошибочным как буквальное описание прошлого. В других случаях использование понятия делает высказывание более двусмысленным или менее понятным, чем оно было бы при ином выборе термина. Уже в приведенном примере эта двусмысленность имеется, даже если заменить «Красный треугольник» на «Черный квадрат». Историк может заметить, что Казимир Малевич уже был известным художником до изображения черного квадрата, но неясно, насколько этот факт фальсифицирует приведенное высказывание, учитывая, что «прославился» в нем может обозначать как «стал знаменит среди своих современников», так и «известен нам сегодня». Это – широко распространенный вид исторической неточности или неопределенности, но, по крайней мере, можно сказать, что во многих таких случаях эта проблема может быть устранена путем уточнения смысла сказанного – парафраза, в котором двусмысленное выражение заменено на более четкое описание.
2. Исторические факты и их искажение
Историки, как и
обычные люди, склонны описывать прошлое в современных им терминах, которые не обязательно
были бы применимы к соответствующим сущностям
в описываемый период или даже понятны современникам соответствующих событий. Считается, что применение таких понятий к прошлому
искажает его, а именно создает о нем ложное
или неправдоподобное представление.
Но что вообще представляет собой искажение фактов в истории?
В ответе на этот вопрос можно выделить две крайние позиции. Одна состоит в утверждении, что есть только одно правильное или истинное описание прошлого, и все, что ему не соответствует, является его искажением. Противоположная точка зрения предполагает, что единого объективно истинного или правильного описания любого выбранного фрагмента прошлого нет, а есть разные версии этого прошлого, ни одна из которых не лучше и не хуже других в эпистемическом плане[6]. Выбор между ними может определяться практическими свойствами описаний, их связями в какой-либо системе или даже их эстетическими характеристиками, но не тем, насколько точно или адекватно они представляют само прошлое.
Обычно люди различают допустимые вариации описания одного и того же фрагмента реальности и нарративы, которые его явно искажают, подменяя факты чистыми фантазиями, именно по признаку соответствия предмету. Объяснять эту привычку или норму можно, конечно, и как некое заблуждение, обусловленное воспитанием, традицией, контекстом и т. п. Но как минимум не менее вероятно, что за этим различием (по крайней мере, некоторыми его образцами) стоит и различие в эпистемическом качестве описаний. Например, утверждение, что Цезарь убил сам себя, а не был убит заговорщиками, не будет буквальным описанием исторического факта, какую бы иную полезную роль оно ни играло в нашем осмы-слении истории, потому что оно противоречит известным нам свидетельствам. Очевидно, что если историк говорит, например, о маневре Ганнибала в битве при Каннах, что он использовал классические «Канны», это некорректно, в том числе потому, что данное выражение появилось в историческом нарративе гораздо позже. Последнее – как раз пример анахронизма.
Есть, конечно, известные пограничные случаи между явным искажением прошлого и его приемлемым с точки зрения точности или истинности описанием: например, война 1812 г. между США и Британской Канадой в Соединенных Штатах описывается как их военная победа, а в Канаде и Британии – как бессмысленная бойня, окончившаяся ничьей. На первый взгляд, это вроде бы разные ви́-дения, продиктованные разным отношением интерпретаторов к соответствующему историческому событию, более или менее совместимые с имеющимися данными. Но то, как трактовать это различие, зависит от дополнительных условий. Если американцы понимают под военной победой и победой в войне примерно то же, что и европейские нации: разгром армии противника, нанесение большего урона, занятие поля боя в первом случае и причинение урона, приведшее к заключению выгодного мира, аннексия территории противника, полный разгром его вооруженных сил, его капитуляцию – во втором, можно посмотреть на то, были ли у США в войне 1812 г. достижения такого рода, и выявить несоответствие их вывода фактам. Но такое искажение может не затрагивать ни одного факта, составляющего описываемое событие. Тот, кто считает, что США в войне 1812 г. одержали победу, может правильно (в соответствии с имеющимися признанными научным сообществом надежными данными) описывать все сражения, маневры и договоры, составлявшие событийную часть этой войны. С учетом этого можно предположить, что здесь все же речь идет не об искажении фактов, а о выборе такой их интерпретации, которая вызывает вопросы. С другой стороны, можно настаивать на том, что отдельным историческим фактом является и военный исход или политический итог войны. То есть здесь важно то, из какого рода фактов состоит или должна состоять история. А этот вопрос теснейшим образом связан с вопросом о том, где проходит грань между имевшим место на самом деле и имевшим место только в рамках или относительно определенного нарратива (при условии определенных допущений). Ведь, описывая ту же войну, например, можно исходить из следующего предположения: победа и поражение – понятия, не имеющие смысла вне социального контекста; соответственно, конкретная война как набор фактов не включает чьей-то победы или чьего-то поражения, эти описания могут быть частью исторического нарратива, но не частью самого прошлого.
Можно ли ответить на вопрос о границах искажения истории (как набора фактов), не отвечая на вопрос о природе исторических событий, свойств и т. п., то есть без погружения в метафизику? Как минимум хотелось бы. Но что можно сказать в общем о прошлом как собрании фактов? Прежде всего понятно, что предложения о прошлом не оперируют элементами самого прошлого, а используют выражения какого-то языка, которые, как правило, уже имеют определенные, сложившиеся исторически значения в соответствующем языке. Следовательно, то, какое представление о прошлом дает его описание Х, зависит в том числе от значений слов, использованных в Х; а они могут по-разному соотноситься с предметом описания. Называя Хатшепсут царицей Египта, например, мы приписываем ей социальный статус и роль, у которых может просто не быть аналогов в Египте описываемого периода. В каком-то смысле мы, таким образом, искажаем прошлое, а именно – утверждаем то, чего не было. Социальный индивидуалист или номиналист может заметить, что имена вроде «царица», «империя», «государство», «народ» и т. п. в принципе не обозначают чего-то реального или, если обозначают, то лишь совокупности индивидуальных сущностей[7]. С другой стороны, даже если историк не использует ни нарративных предложений, ни терминов вроде «Ренессанс» или «Реформация», ни даже выражений, отсылающих к социальным конструктам (что трудно, конечно, себе представить), он вряд ли может обойтись в описании прошлого без использования терминов, которые делали бы его понятным его современникам или хотя бы ему самому, но не обязательно – современникам описываемых событий. Как оценивать репрезентативное качество таких высказываний о прошлом?
Этот вопрос похож на вопрос об истинности нарративных суждений о прошлом, но в то время как истинность нарративного предложения (в корреспондентском его прочтении) явно зависит от определенных каузальных или сходных связей между событиями – от того, стал ли, например, ребенок, родившийся в такой-то момент в Стагире, учителем Александра Македонского или нет, – истинность суждения, приписывающего Хатшепсут статус царицы Египта (в определенный период ее жизни), не зависит только от того, что случилось с этой женщиной в ее жизни. Она зависит еще и от того, насколько обоснованным в настоящем является предложенная идентификация персонажа из прошлого. Но это обоснование может быть каузально никак не связано с соответствующим прошлым.
Однако у менее корректного описания может быть
своя важная роль в историческом нарративе, не определяемая его точностью и даже
общей правильностью: роль пояснения через аналогию, на-пример. Оно может тогда трактоваться
как уместная аппроксимация точного образа прошлого, относительно которой какие-то
не менее неточные суждения оцениваются как менее уместные, обоснованные, адекватные
и т. п. Насколько важно, чтобы каждое отдельное утверждение о прошлом в рамках нарратива
было истинным, чтобы соответствующая история в целом считалась верным рассказом
о прошлом, – вопрос непростой. Если, например, историк неправильно описал какую-то малозначительную деталь, но пра-вильно
отразил основные черты рассматриваемого явления, кажется более разумным считать
его рассказ в целом верным, чем наоборот. Но что если таких неточностей много? Когда
количество может перейти в качество? Или вклад истинности отдельного высказывания
в эпистемическую оценку нарратива полностью определяется значимостью этого высказывания
для этого нарратива? И как конкретно следует оценивать значимость такого рода? Образ
прошлого, созданный когерентным нарративом, мало кто из честных историков сочтет
адекватным представлением, если ошибки и неточности, которые он содержит, полностью
подменяют ключевые факты фантазиями, подчиняют его каким-то заранее выбранным не
поддерживаемым эмпирическими данными презумпциям
и т. п.
Но поскольку история людям чаще всего важна как целостное представление прошлого,
а часто еще и в связи с настоящим, даже научные стандарты оценки ее качества могут
быть в разной степени чувствительны к отдельным неточностям или ошибкам внутри исторического
нарратива. А это позволяет в том числе поставить под сомнение и привычную оценку
роли анахронизмов в историческом письме: такой ли однозначно искажающий эффект имеет
их использование?
3. Анахронизмы в истории
В настоящее время мало кто станет спорить с тем, что факты, даже понятые реалистически – как обнаруживаемые учеными структуры объективной реальности, – в определенном смысле все же создаются людьми посредством соединения исследуемого предмета с определенными понятиями в мышлении и коммуникации. Даже на уровне сбора данных интерпретация и убеждения ученых играют существенную роль, потому что это люди решают, исходя из уже сформировавшихся у них убеждений и привычек, что именно считать релевантными данными (историческими свидетельствами, например), а что нет, что о чем может, а о чем не может свидетельствовать, каковы критерии надежности в данной области знания и т. п. В этой связи четко отделить факты от интерпретаций трудно, а может быть, и невозможно[8]: уже используя определенные понятия для фиксации факта, мы создаем интерпретацию. Тем не менее столь радикальный отказ отличать факты от интерпретаций не вполне согласуется с существующими практиками: пусть различие между фактами и ценностями и размыто, обычно утверждения, описывающие факты, все-таки отличают от тех, которые выражают только мнения о них; оно состоит хотя бы в том, что первые не так сильно, как последние, зависят от субъективных пристрастий, игры воображения и гипотез общего характера, а больше от имеющихся свидетельств и логики. Конечно, что к чему относится – скорее вопрос степени, чем наличия или отсутствия указанной зависимости, но все же нет достаточного основания совершенно не различать эти два уровня исторического дискурса.
Интерпретация, если судить о ней независимо от фактов (что разумно, учитывая, что она отвечает не только за связывание фактов в единые структуры, но часто в той или иной мере и за перечень фактов), может быть ошибочной как минимум по двум причинам: она может вести к ложным или маловероятным представлениям о фактах (относительно имеющихся надежных данных) или она может основываться на заблуждениях. Часто встречающееся заблуждение – не только у историков, но вообще у людей – состоит в приписывании определенной форме неправильного (в логическом смысле) вывода статуса валидного или обосновывающего (другие суждения). Историки, как замечают некоторые исследователи, часто совершают логические ошибки[9]. Например, распространенной логической ошибкой историков является использование для эмпирического подтверждения теории вывода формы «Если а, то b, b – следовательно, а», заключение которого не следует с необходимостью из его посылок [Fischer 1970: 263]. Логическое заблуждение не искажает историю само по себе (скорее всего); также и необоснованная теория о прошлом может еще не быть его искажением в смысле неправильного (не соответствующего действительности) представления. Но, поскольку оба создают крайне благоприятные условия для искажения прошлого, уместно считать истории, включающие (в качестве ключевых элементов) суждения, которые не появились бы в них, если бы не определенные логические заблуждения, искажениями прошлого. По случаю такая история может оказаться точным описанием соответствующих событий (если такое в принципе возможно), но вероятность такого совпадения крайне низка, в силу чего правильнее будет, наверное, считать подобную историю необъективной и искажающей факты просто в силу того, какую роль в ней играют логические заблуждения. Некоторые считают, что Ганнибал был чернокожим. Представим себе такой вывод: если Ганнибал был чернокожим, то часть карфагенской элиты была чернокожей; часть карфагенской элиты состояла из чернокожих людей, следовательно, Ганнибал был чернокожим. Допустим, что Ганнибал и в самом деле был чернокожим: тогда вывод данного рассуждения был бы верным, но не в силу правильности вывода; этот же вывод легко мог бы привести к ложному представлению истории даже в этом случае.
Другой тип логической ошибки – валидный (в формальном смысле) вывод умозаключения из ложной посылки. Понятно, что, поскольку в этом случае в тексте явно делается или подразумевается ложное утверждение (хотя бы одно), то его можно считать искажением истории просто на этом основании – в зависимости, конечно, от того, какую конкретно роль данное утверждение играет в соответствующем историческом нарративе, насколько он основан на данном заблуждении.
Некоторые относят к логическим ошибкам и анахронизмы: на-пример, Д. Фишер в своем фундаментальном труде, посвященном ошибкам историков [Fischer 1970: 275]. Анахронизмы часто используются историками, и, в отличие от литературы или иных форм искусства, где это использование во многих случаях оправдано (целями нарратива или репрезентации)[10], в истории (как минимум в ее научной трактовке) их использование часто создает ощущение какой-то неправильности. Но в каком смысле использование анахронизма ошибочно? И так ли это? Когда в этом случае имеет место искажение истории, а когда нет?
Иногда анахронизмы, часто встречающиеся в исторических нарративах, считают заблуждениями историков. Это можно понимать как указание на некоторую невинность: историк прибегает к анахронизму в силу простого незнания, не специально. Но историк может и специально пытаться подогнать прошлое под свое видение; если он искренне верит, что его видение правильное, это тоже можно понимать как его заблуждение. Когда историк знает, что ис-кажает прошлое, описывая его в терминах другой эпохи, его выводы, скорее, правильнее считать не ошибкой, а своего рода злодейством, тем, что обычно заслуживает большего осуждения.
Как бы то ни было, заблуждения не обязательно
представляют какую-то логическую неправильность. Иногда говорят, что использование
таких практик незаконно и необоснованно. Второе более или менее понятно: можно сказать,
что для использования анахронизма нет достаточного основания в корректно понятых
исторических свидетельствах; а вот что имеется в виду под незаконностью, можно понимать
по-разному. Несмотря на это, если анахронизмы трактуются как заблуждения, а заблуждения
всегда ведут к какой-то неправильности, то уместно требовать исключить анахронизмы
из исторического письма, даже если их вклад в «конечный продукт» сравнительно невелик.
Но понимание истории часто зависит от того, насколько успешно историк представляет
прошлое именно в терминах, понятных его современникам. А это нередко создает анахронизмы,
даже если историк стремится в целом к точности.
В этой связи важно выяснить, все ли анахронизмы, используемые в историческом письме,
являются опасными заблуждениями или искажениями прошлого.
Принято выделять пять типов анахронизмов в истории [Fischer 1970][11]:
(1) презумпция исторической телеологии; (2) презумпция вечной философии, или, иначе, неизменности; (3) убеждение, что условия референции для интерпретируемых акторов (деятелей) тождественны соответствующим условиям для интерпретаторов; (4) убеждение, что исторический объект интерпретации имел доступ к концепциям, используемым интерпретатором (ошибка доступности); и, наконец, (5) презумпция, что наиболее адекватная реконструкция взглядов прошлого – та, которая делает его наиболее понятным для нас (сейчас).
Под презумпцией
исторической телеологии понимается рассмотрение прошлого с точки зрения некой общей
идеи прогресса (прежде всего в познании). В этом случае определенные концепции,
принятые в настоящем, рассматриваются как прогрессивные или даже как цель истории,
в связи с чем прошлые достижения делятся на те, что вели к современным прогрессивным
теориям, и, так сказать, тупиковые ветви интеллектуального развития. Простое возражение
против такого подхода, разумеется, состоит в указании на то, что у нас нет надежных
оснований «вчитывать» в историю какую-либо телеологию.
В этой связи телеологическую историю мож-
но считать искажением прошлого
просто на том основании, что она описывает его, исходя из как минимум сомнительной
предпосылки. Добавляет веса этой оценке то, что при таком подходе некоторые черты
исследуемых явлений остаются за рамками рассмотрения, потому что они не укладываются
в телеологическую схему [Fischer 1970: 276];
а между тем такие черты могут быть определяющими для соответствующего явления.
Но историк, конечно, может эксплицитно писать историю появления определенных современных идей. Более того, значение истории философии или науки для современной философии и науки обычно оценивается как существенное, поскольку предполагается, что знание о том, как появлялись и менялись ключевые философские и научные понятия, которыми мы сегодня пользуемся, позволяет лучше понимать содержание современной науки и философии. Если историк пишет историю того, как определенные идеи прошлого повлияли на определенные идеи и практики настоящего, сохраняя известную «дистанцию» между прошлым и настоящим[12], стараясь устанавливать только те связи между идеями, которые вытекают из имеющихся исторических свидетельств, то нет оснований не считать, что такая история может не искажать прошлое (существенно). Правда, в этом случае она, вероятно, уже перестает быть телеологической. Но что если историк прав, считая определенную телеологию истории верной, хотя и не может этого доказать? В таком случае анахронизмы, обеспечивающие соответствующее понимание истории, не будут ее искажением в том смысле, что они не будут неправильным представлением связей между историческими событиями. Тогда проблема с такими анахронизмами будет носить исключительно эпистемологический характер: мы просто не можем знать, есть ли какие-то анахронизмы, не являющиеся искажениями прошлого в этом смысле, и, если есть, какие. На данный момент у нас нет возможности проверить истинность хотя бы одной телеологической гипотезы, и вряд ли в обозримой перспективе появится.
Презумпция неизменности представляет идеи как вечные, неиз-менные сущности, открываемые людьми, которые могут быть заново открыты в новой исторической ситуации. Это очень удобная парадигма для истории, потому что в этом случае не составляет проблемы, например, буквальное утверждение, что Эпикур разделял (или придумал) договорную теорию государства, которую в Но-вое время популяризировал Т. Гоббс, подразумевая, что речь идет об одной и той же теории, составляющей содержание убеждений философов двух разных исторических эпох. Опять же у нас нет хороших оснований принимать подобную гипотезу. Напротив, свидетельства говорят, что даже когда люди разных эпох называют что-то одинаково, что именно является носителем данного имени, они часто понимают по-разному (классический пример здесь: атомизм Демокрита и современная теория атома). Но ничто не мешает историку обнаруживать концептуальную близость идей разных эпох, если на это указывают имеющиеся свидетельства. Если идеи меняются со временем, то имена и описания этих идей, предположительно, также могут иметь разные значения в разных исторических ситуациях. Тем не менее историки, бывает, трактуют эти выражения так, как будто бы они обозначают одно и то же (или, иначе – относятся к одному и тому же), независимо от исторического контекста, в который помещено их использование. Это иногда называют ошибкой референции [Fischer 1970: 278]. Но не всегда эта ошибка совершается в явном виде. Если историк говорит, что Левкипп и Демокрит разработали концепцию атома, неясно (без дополнительных указаний), имеется ли в виду, что Левкипп и Демокрит придумали ту самую концепцию атома, которая является важнейшей частью современной физики, или другую. При одних интерпретациях сказанное будет явным искажением, тогда как при других, при прочих равных, может быть вполне корректным описа-нием вклада указанных мыслителей в историю идеи. Можно, однако, заметить, что, если история содержит такого рода двусмысленность и предлагается тем, у кого с высокой вероятностью знакомство с соответствующими высказываниями вызовет ложное представление о прошлом, она все равно может (и даже должна) считаться искажением прошлого на практических основаниях: в силу высокого риска создания указанного искажающего эффекта за счет включения в нарратив референциально двусмысленных или нечетких суждений. Однако в этой связи также можно заметить, что совершенно избежать двусмысленностей, которые могут вести к заблуждениям, невозможно, коль скоро историк не может не пользоваться каким-то естественным языком для формулирования своих мыслей.
Кроме того, по крайней мере, относительно истории идей нам четко не дано, какие именно представления о прошлом точно являются заблуждениями. Утверждение, что Левкипп и Демокрит бук-вально создали основы современной атомистической физики, многие, вероятно, сочтут ложным или как минимум неточным; но куда труднее объяснить, почему это так: почему нельзя считать началом построения данной теории открытия или размышления именно этих людей. В целом четко определить наблюдаемые условия ошибки референции проблематично. Большинство суждений историков, которые могут содержать неправильную атрибуцию референции, имеют альтернативные прочтения, в свете которых они не выглядят искажениями прошлого (или как минимум однозначными искажениями). В лучшем случае такое суждение и включающую его историю (если оно играет в ней важную роль) можно считать однозначным искажением, если известно, что его или ее восприятие теми, кому она предлагается, будет (с высокой вероятностью) иметь для них искажающий (факты) эффект. Взятое же само по себе суждение такого рода трудно однозначно оценить эпистемологически. С полным основанием сказать, что имеет место искажение прошлого вследствие ошибки референции, можно разве что тогда, когда историк прямо приписывает референту термина, с помощью которого он говорит о прошлом, черты, которых он в этом прошлом не имел или не мог иметь. Но в этом случае искажение состоит уже не столько в неправильной референции, сколько в неправильном представлении фактов, связанных с приписыванием историком соответствующему выражению данной референции.
Еще одна ошибка историков, на которую часто
указывают в связи с анахронизмами, состоит в том, что о людях прошлого говорят так,
как будто они могли оперировать понятиями и представлениями, которые были им явно
недоступны. Это – так называемая ошибка доступности [Fischer 1970: 279]. Принцип
доступности, как его чаще всего формулируют, требует, чтобы историки описывали по
крайней мере мысли, убеждения, установки и т. п. людей прошлого только с помощью
тех понятий, классификаций, мыслительных схем и т. п., которые были им доступны[13].
Применение этого принципа, однако, сталкивается с рядом проблем. Во-первых,
на основании имеющихся данных не всегда можно четко сказать, что было, а что не
было доступно в соответствующей исторической ситуации. Во-вторых, существуют разные
критерии доступности [Ibid.: 280]: идея может
быть доступна индивиду х в том смысле, что при определенных условиях он мог
бы к ней прийти, а может – в том смысле, что она фактически имелась в наличии в
каких-то доступных х источниках. Если рассматривать людей как обладающих
одинаковым когнитивным потенциалом независимо от исторической ситуации, а идеи –
как вневременные интеллигибельные сущности, то в этом случае вполне можно прийти
к выводу, что все понятия, схемы и принципы всем доступны. В-третьих, иногда следование
этому принципу препятствует объяснению и пониманию прошлого. Множество событий в
истории приобретают историческое значение только в свете своих последствий, иногда
довольно отдаленных. Если историк не имеет права сказать, например, о Микеланджело,
что он был одним из величайших художников Возрождения, потому что понятие Возрождения
еще не было доступно Микеланджело и его современникам, то можно возразить, что такая
история не может сообщить о своем предмете нечто важное и, возможно, даже определяющее его историческое значение.
С другой сто-роны, многие, скорее
всего, согласятся, что если историк, описывая прошлое, выбирает выражения и интерпретации,
исходя исключительно из того, насколько понятным будет результат для современного
ему читателя или насколько он будет вызывать его согласие, то он идет вразрез с
идеей корректной репрезентации прошлого[14].
Такой подход выглядит ошибочным и ведет скорее к искажениям, нежели к правильному
пониманию того, что на самом деле произошло и
почему. Совершенно не использовать концепции из настоящего или будущего для
постижения прошлого вряд ли возможно, но безоглядно опираться на них – другая крайность,
которой историку, очевидно, лучше избегать.
4. О принципе разумного использования анахронизмов в истории
Все сказанное укладывается в то, что можно назвать научным здравым смыслом. Но можно ли сформулировать какой-то более или менее формальный принцип разумного использования анахронизмов в целях лучшего описания прошлого?
Прежде всего можно заметить, что в этом вопросе лучше не опираться на какую-то определенную метафизику, потому что здесь мы вступаем в область неразрешимых (как минимум в ближайшем будущем, а может быть – вообще) противоречий. В этой связи разумным нам кажется и требование не «вчитывать» в историю какую-то определенную телеологию или философию истории без достаточных оснований, каковыми на данный момент являются научные доказательства. То же относится и к многим семантическим гипотезам: невозможно удостоверить сходство или различие референций терминов, используемых сегодня и в далеком прошлом дру-гими людьми; в силу этого лучше не исходить в написании истории из гипотезы семантического тождества фонетически или синтаксически идентичных терминов, относящихся к разным эпохам[15]. Понятно также, что, если под лучшим описанием или представлением истории мы понимаем только максимально точное относительно самого прошлого, оптимальным принципом может оказаться полный запрет использования анахронизмов. Но под лучшим обычно понимается в этих случаях какое-то сочетание точности, понятности и значимости в выделенном контексте. Это делает выбор предпочтительного принципа использования анахронизмов в познавательных целях куда более сложной задачей.
Разумным может показаться предположение, что корректное применение анахронизма должно ограничиваться аналогиями и метафорами: анахронизм имеет очевидный искажающий эффект, когда включающее его предложение трактуется как буквальное описание соответствующих элементов прошлого. Если же оно трактуется как указание на сходство между прошлым и настоящим, достаточное для приписывания некоторых сходных черт, или составляет полезную метафору, не подменяющую описания, а лишь дополняющую их в иллюстративных целях, такое предложение может быть более или менее обоснованным и даже истинным относительно свидетельств как настоящего, так и прошлого. Но не все так просто. Во-первых, есть моральные оценки, которые часто также являются значимыми составляющими исторического письма (а именно – отвечающими за понимание его основного содержания или основной мысли). Сказать, что древние общества практиковали несправедливый институт рабства, анахронично[16], так как в те времена он не считался несправедливым (большинством). Но будет ли это неправильным представлением прошлого? Не очевидно; ведь при всей анахроничности это может быть истинным суждением. При этом вряд ли правильно трактовать такие суждения как описание аналогии; как минимум историк может иметь в виду, что рабство было распространено в древности и что оно уже тогда было несправедливым, а не что то, чем оно было тогда, похоже на то, что мы считаем несправедливым сейчас. Во-вторых, важную роль в исторических текстах играют так называемые нарративные термины. Утверждение историка, что автор «Метафизики» родился в Стагире (1), выглядит имеющим примерно такое же значение в историческом нарративе, какое имеет убеждение мужа, что его жена родилась в таком-то городе (2), в его картине мира. Если отказать в возможности первому быть истинным, то надо отказать в такой возможности и второму; но такого рода убеждения и суждения уж слишком распространены, они являются важными составляющими личных, семейных и иных частных историй.
Начнем с моральной оценки. Раз мы исключили
презумпцию исторической телеологии и универсальной философии, мы должны исключить
и презумпцию универсальной морали. Мы не знаем, является осуждение рабства равно
истинным во всех исторических контекстах (или независимо от них) или нет. Но утверждение,
что в древнем мире был распространен несправедливый институт рабства, можно явно
поделить на две части: дескриптивную и оценочную. Конечно, это различие довольно
условное: какие выражения имеют дескриптивное, а какие – оценочное значение в контексте,
не в последнюю очередь зависит от субъектов высказывания. Кто-то может считать,
и что указание на наличие рабства оценочно.
Но в данном случае этот термин может трактоваться как дескриптивный, так как сами
древние называли эту систему рабством (словами, корректным переводом которых на
современный русский является слово «рабство»). В любом случае некоторые выражения
являются оценочными в сравнении с некоторыми другими в составе суждений при прочих
равных (как бы ни трактовались другие, эти будут восприниматься как выражающие оценки).
Если дескриптивная часть высказывания фактически корректна, а оценочная не противоречит
имеющимся историческим свидетельствам, среди них нет таких, из которых следовала
бы противоположная оценка с бóльшим основанием, чем данная, можно, нам кажется,
сказать, что такая оценка не искажает факты, хотя и не является их точным описанием.
Соответственно, можно задать в качестве условия разумной анахронической оценки такое:
1) исключить анахронические оценки из дескриптивной части нарратива и 2) прибегать
к таким оценкам, только если из имеющихся надежных данных не следует с бóльшим основанием
противоположная оценка.
Что касается
нарративных терминов, то прежде всего надо заметить, что их использование не всегда
анахронично: только тогда, когда такой термин является частью описания самого прошлого,
а не его связей с настоящим. Не всегда из грамматики предложения ясно, какую роль
в нем играет нарративный термин, из-за чего возможны разночтения, но часто, по крайней
мере, об этом можно судить по контексту. Как бы то ни было, можно выделить как минимум
два типа случаев анахронического использования нарративных терминов. (1) в роли
описания обычно трактуют как указание на факт, который может быть описан без использования
анахронизмов: например, как «Аристотель родился в Стагире». (2) в этом отношении
не так однозначно, потому что выражение «моя жена» обычно не сообщает людям, не знающим, о ком конкретно идет речь,
о своем денотате такой же объем информации, как выражение «Автор “Метафизики”» обычным
читателям историй. Соответственно, не так ясно, каким именем его правильно заменить,
чтобы получить описание того же самого факта. Здесь, конечно, очень много нюансов,
и можно спорить о том, насколько эти случаи сходны или различны, но мы не станем здесь этого делать, так как в любом случае нас
интересует научная история, а не личная, и, стало быть, суж-дения типа (1),
а не типа (2). Сходство между ними играет здесь только иллюстративную роль.
Интереснее, нам кажется, обратить внимание на отличие (1) от высказываний вроде «Столетняя война началась в 1337 году» (3). «Поход Эдуарда Третьего на Францию, положивший начало Столетней войне, начался в 1337 году» (4), как и множество иных описаний соответствующего события, которые могут в рассказе о нем играть сходную роль, не являются описаниями того же самого факта – во всяком случае, есть серьезные основания в этом сомневаться. (4) эксплицитно сообщает два факта: что определенное событие произошло в таком-то году и что оно стало началом такой-то войны; (3) можно так трактовать, но прямо из него такая трактовка не следует. Далее, то, как использовано в (4) современное название войны, о которой идет речь, показывает, что эта часть суждения представляет не само прошлое событие, а его значение для будущего или связь с ним. То есть (4) является в явном виде нарративным суждением или чем-то максимально близким к этому. Из (3) не следует (с тем же основанием), что именно так его правильно трактовать. Для простоты эти два типа анахронизмов можно различить как существенные и несущественные использования нарративных терминов. Уместно, соответственно, сформулировать отдельное правило для того и для другого. Что касается несущест-венных использований нарративных терминов, то нам кажется, что разумным было бы требовать заменять их по возможности соответствующими более точными описаниями, к которым добавлять указания на обладание соответствующим историческим объектом или субъектом свойством, делающим его для нас денотатом соответствующего имени, дескрипции или иного десигнатора («Автор “Ме-тафизики”» и т. п.). Что касается существенных использований нарративных терминов, то просто так их перевести в разряд носителей дополнительной информации, не касающейся ключевых фактов рассказываемой истории, проблематично. С другой стороны, вроде бы нет оснований не допускать, что и такие суждения могут быть истинными в обычном корреспондентском смысле, если в истории что-то вообще может быть носителем такого свойства. Можно отождествить условия истинности таких суждений с условиями истинности описаний с несущественными использованиями нарративных терминов: (3) тогда может быть истинным описанием прошлого, только если нарративный термин в нем можно заменить на местоимение с прямой референцией (ригидифицировать) – оно тогда будет эквивалентно предложению «Эта конкретная война началась в 1337 году», где «эта конкретная» выступает в роли жесткого десигнатора (5). Дополнительно можно допустить, что в иных случаях (3) может быть истинным, только если трактуется как (4) или что-то подобное, то есть как указание на два разных факта.
Но всегда ли оправдан такой редукционизм? Что если быть Столетней войной – существенное свойство соответствующей серии конфликтов, и именно на это хочет указать историк, включая в свое описание событий предложение (3)? Правильно ли считать все такие претензии необоснованными, а суждения ложными? Поскольку это – сфера метафизики, где очень мало что можно утверждать на объективно лучших основаниях в сравнении со всеми альтернативными гипотезами, мы бы предпочли не исключать априори возможность истинности некоторых таких суждений. Но, чтобы ее учесть, нужен другой принцип существенного использования нарративных терминов. Разумным компромиссом нам кажется требование исходить в формировании соответствующих частей нарративов из знаний их предполагаемой аудитории. Если, например, аудитория, которой предлагается (3), не знает, в каком году началась Столетняя война и что именно это была за война, но знает, что такая война была и что это название дали ей позже, для них (3) не будет искажением истории, так как его значение будет варьироваться от аналога (4) или (5) до статуса интересной гипотезы, совместимой с имеющимися данными, но не следующей из них. Оно не будет, скорее всего, приводить или подталкивать их к каким-то ложным выводам относительно прошлого, которые они не сделали бы без него. В целом можно сказать, что нужно смотреть на то, что аудитория уже знает не столько о самом описываемом прошлом, сколько о его рецепции в будущем, и с учетом этого уточнять свои мысли. Конечно, письменное слово не имеет какой-то строго определенной аудитории: другие люди в другой ситуации могут понять сказанное по-другому, и это невозможно учесть. Но как минимальное условие разумного использования нарративных терминов в истории требование учета знаний аудитории выглядит, нам кажется, вполне уместным.
Скорее всего, есть и другие виды анахронизмов, доступных в историческом письме, которые не были нами рассмотрены, но заслуживают того; но, по крайней мере, мы показали, как использование анахронизмов в истории может не вести к ее искажению и что для этого нужно.
Литература
Патнем Х. Разум, истина, история. М. : Праксис, 2002.
Уайт X. Метаистория: Историческое воображение в Европе XIX века. Екатеринбург : Изд-во Урал. ун-та, 2002.
A Companion to the Philosophy of History and Historiography / ed. by
A. Tucker. Oxford; Boston : Blackwell Publishing Ltd., 2009.
Ankersmith F. R. Narrative and Interpretation // A Companion to the Philosophy of History and Historiography / ed. by A. Tucker. Oxford; Boston : Blackwell Publishing Ltd., 2009. Pp. 199–208.
Barnes A., Barnes J. Time Out of Joint: Some Reflections on Anachronism // Journal of Aesthetics and Art Criticism. 1989. Vol. 47. Pp. 253–261.
Day M., Radick G. Historiographic Evidence and Confirmation // A Companion to the Philosophy of History and Historiography / ed. by A. Tucker. Oxford; Boston : Blackwell Publishing Ltd., 2009. Pp. 87–97.
Droysen J. G. Historik. Munich : Oldenbourg, 1971.
Fischer D. H. Historians’ Fallacies. New York : Harper Perennial, 1970.
Fraassen B. van. The Scientific Image. Oxford : Clarendon Press, 1980.
Iggers G. G. The Image of Ranke in American and German Historical Thought // History and Theory. 1962. Vol. 2(1). Pp. 17–40.
Newall P. Historiographic Objectivity // A Companion to the Philosophy of History and Historiography / ed. by A. Tucker. Oxford; Boston : Blackwell Publishing Ltd., 2009. Pp. 172–180.
Ranke L. von. World History. Leipzig : Duncker & Humblot, 1888.
Rescher N. Objectivity: The Obligation of Impersonal Reason. Notre Dame, IN : Notre Dame University Press, 1997.
Weber M. Essay on Some Categories of Interpretive Sociology // Sociological Quarterly. 1981. Vol. 22. Pp. 145–80.
[1] Идея истории как познания прошлого через установление фактов о нем высказывалась еще в древности (см., например, «Как писать историю» Лукиана Самосатского), но ее классическим выражением принято считать слова Л. фон Ранке, что история состоит в выяснении того, как все было в прошлом на самом деле [Ranke 1888]. Некоторые исследователи считают, что здесь имеет место недопонимание, связанное с плохим переводом (см.: Newall 2009: 174); тем не менее в фи-лософии истории и историографии укоренилось именно такое прочтение [см., например: Iggers 1962].
[2] Так, Ф. Р. Анкерсмит выделяет три обязательных для каждой истории уровня дискурса: утверждение индивидуальных фактов, объяснение и холистический нарратив [Ankersmith 2009].
[3] Мы здесь не принимаем в расчет
постмодернистские и т. п. концепции истории, где ее ценность или правильность
не обязательно определяется ее эпистемическими свойствами (представленные в
работах таких авторов, как, например,
Х. Уайт [2002]).
[4] Аргументы в пользу этого см., например, в работе Т. Нагеля «Взгляд из ниоткуда».
[5] История все равно может быть истинной
в корреспондентском смысле, если верифицируемы и истинны ее эмпирические
следствия [см.: van Fraasen 1980].
О понятии объективности см., например: [Rescher 1997].
[6] Эта идея перекликается с сильным конструктивизмом в
духе, например,
Н. Гудмана («О способах создания миров»).
[7] Такова была позиция М. Вебера; см., например: [Weber 1981: 158].
[8] О зависимости фактов от языка теории написано много; критику четкого разграничения сферы фактов и сферы интерпретаций (ценностей) см., например: [Патнем 2002: 172–197].
[9] См. об этом подробнее: [Fischer 1970; А Companion… 2009: 263].
[10] Например, создает комический эффект.
[11] Разумеется, есть разные классификации анахронизмов, как и разные принципы их использования в письме и речи. Есть, например, понятие ложного анахронизма, когда выражение выглядит неуместным, но только в силу имеющихся презумпций или недостатка информации. Часто анахронизмы используют для создания комического или иного развлекательного эффекта, дополнительной образности или с иными эстетическими целями. Нас здесь интересует только роль анахронизмов в описании и осмыслении исторических данных и фактов. Этим обусловлен и выбор классификации.
[12] То есть не представляя это прошлое как исключительно этап в становлении настоящего, качественно ему уступающий.
[13] Обсуждение этого принципа см., например: [Barnes A., Barnes J. 1989].
[14] Корректная репрезентация не обязательно должна быть максимально точной. Но в эти различия мы здесь углубляться не будем.
[15] Здесь, конечно, нужно сделать оговорку: четко провести границы между эпохами не всегда можно. Понятно, что современные физики под гравитацией понимают не совсем то, что под ней понимали физики XVII в.: у нас есть знание теоретических различий, стоящих за этими семантическими расхождениями. Но ко-гда неясно, относятся ли разные словоупотребления к разным эпохам или к одной, или когда неизвестно, какие теории определяли понимание соответствующих терминов в разных исторических контекстах, сделать подобные выводы уже сложнее. Тем не менее приведенное требование выглядит интуитивно корректным (хотя не обязательно является универсальным).
[16] Как минимум это укладывается во второй и третий пункты приведенной выше классификации анахронизмов.
Размещено в разделах
