К критике идеи цифрового бессмертия

скачать Автор: Антипов А. В. - подписаться на статьи автора
Журнал: Философия и общество. Выпуск №3(120)/2026 - подписаться на статьи журнала

DOI: https://doi.org/10.30884/jfio/2026.03.05

Антипов Алексей Владимирович – кандидат философских наук, старший научный сотрудник Института философии Российской академии наук. E-mail: nelson02@yandex.ru.

В статье критически анализируется идея цифрового бессмертия, развиваемая в трансгуманистических проектах. Показывается, что эта идея основана на спорном отождествлении личности с воспроизводимой информационной структурой. С опорой на феноменологическую, нарратив-ную и экзистенциальную философию формулируются четыре аргумента против редукции личности к данным, характерной для датаизма: телесность как условие возможности опыта, биографическая непрерывность, нередуцируемость сознания и конститутивная роль конечности жизни. Последний аргумент рассматривается как связующий элемент, встраивание которого в технологические продукты позволит разрешить часть из формулируемых далее биоэтических проблем. Последние обозначаются через угрозы посмертному достоинству, отсутствие информированного согласия на посмертное воспроизведение определенных черт личности, уязвимость скорбящих, коммодификацию личности и памяти, а также риск усиления социального неравенства. Делается вывод, что цифровое бессмертие следует считать не преодолением смерти, а технологически опосредованной симуляцией присутствия, которая не отменяет конечности жизни человека. В качестве альтернативной концептуальной рамки предлагается дополнить право на забвение в текущем его варианте правом на исчезновение. Подобная конструкция обосновывается в качестве более предпочтительного варианта, поскольку позволяет сделать выбор конкретного человека основанием для посмертного воспроизведения, тем самым соблюдая принцип уважения автономии, а также выработать механизмы защиты уязвимости тех, кто понес утрату.

Ключевые слова: цифровое бессмертие, трансгуманизм, редукция лич-ности, датаизм, биоэтика, право на исчезновение, симуляция присутст-вия, конечность, посмертная автономия.

On the Critique of the Idea of Digital Immortality 

A. V. Antipov.

The article critically analyzes the idea of digital immortality as developed in transhumanist projects. It is shown that this idea relies on a questionable identification of the person with a reproducible information structure. Based on phenomenological, narrative, and existential philosophy, we formulate four arguments against the reduction of a person to data, which is an approach, characteristic of dataism: corporeality as a condition for rpossible experience, biographical continuity, the irreducibility of consciousness, and the constitutive role of the finiteness of life. The last argument is examined as a connecting element, whose integration into technological products could resolve some of the bioethical problems tha are outlined below. These problems are formulated in terms of threats to posthumous dignity, the absence of informed consent for the posthumous reproduction of certain personality traits, the vulnerability of the bereaved, the commodification of the person and memory, and the risk of exacerbating social inequality. It is concluded that digital immortality should be viewed not as the overcoming of death, but as a technologically mediated simulation of presence that does not abolish the finiteness of human life. As an alternative conceptual framework, it is proposed to supplement the current right to be forgotten with a right to disappearance. Such a construct is argued to be a preferable option, as it makes the individual’s own choice the basis for posthumous reproduction, thereby following the principle of respect for autonomy, while also enabling the development of mechanisms to protect the vulnerability of those who have suffered a loss.

Keywords: digital immortality, transhumanism, reduction of the person, dataism, bioethics, right to disappearance, simulation of presence, finiteness, posthumous autonomy.

Стремительное развитие технологий сбора, хранения и обработки данных породило не только новые формы коммуникации, но и экзистенциально окрашенные ожидания от их использования, которые состоят в надежде на возможность продления существования личности неопределенно долго. Информация, которую мы оставляем в качестве пользователей интернет-услуг, формирует наш цифровой след, на основании которого становится возможным создание цифровой репрезентации личности. Однако по мере развития технологий возникает более радикальный запрос: не просто сохранить след, но продлить само присутствие личности после ее биологической смерти. Этот запрос нашел свое систематическое выражение в трансгуманистических проектах цифрового бессмертия. Их идея сводится к тому, что человек может быть «перенесен» в цифровую среду, а его личность – реконструирована на основе достаточно полного массива данных. В таком контексте смерть перестает быть окончательным исчезновением, уступая место присутствию цифровой репрезентации личности. В более радикальном варианте «эту проблему (конечности жизни человека. – А. А.) транс-гуманизм разрешает в дискурсе кибернетического перемещения человеческого мозга на электронный носитель» [Хисамутдинов, Полонников 2020: 125]. В рамках данного исследования мы остановимся только на цифровом воспроизведении личности, не затрагивая вопросы переноса мозга на цифровой носитель.

Однако данная программа как способ разрешения проблемы конечности жизни человека сталкивается с серьезными философскими и биоэтическими возражениями, которые состоят в том, что идея цифрового бессмертия основана на спорном отождествлении личности и информации, а потому представляет собой не преодоление смерти, а специфическую технологическую и антропологическую иллюзию, порождающую глубокие этические проблемы. Центральный вопрос исследования состоит в том, можно ли считать цифровое продолжение личности формой бессмертия или же речь идет лишь о технологически поддерживаемой симуляции присутствия, не отменяющей человеческой конечности?

Для ответа на этот вопрос сначала кратко охарактеризуем транс-гуманистическое понимание цифрового бессмертия, а затем предложим четыре философских аргумента против редукции личности к информации. Далее перейдем к пяти биоэтическим коллизиям, которые возникают даже при гипотетической технической реализуемости проекта цифрового бессмертия. В заключение мы обозначим перспективу усиления фокуса на праве на исчезновение, а не только на праве на забвение, которое уже реализовано в определенной законодательной форме.

Трансгуманистическое обещание: формы цифрового бессмертия

Трансгуманизм в качестве интеллектуального и культурного течения настаивает на возможности и желательности радикального улучшения человеческой природы с помощью технологий: «Трансгуманизм – философская концепция, а также общественное международное движение, главной задачей которого является использование достижений гуманитарных и технических наук в контексте трансформации физических и когнитивных возможностей человека с целью совершенствования способностей и устранения физических пределов индивида» [Буин, Старостина 2019: 14–15]. В рамках этого дискурса смерть рассматривается не как онтологическая данность и необходимость, а как техническая проблема, которая рано или поздно будет решена с помощью технологических продуктов. Одним из путей такого решения является цифровое бессмертие: «Отметим лишь, что идея личного бессмертия в концепциях трансгуманизма обретает достаточно определенный смысл для современного человека, когда мыслится его преобразование на основе нано-, био-, когнитивных и информационных технологий. Бессмертие как потенциально неограниченное во времени существование во времени, обеспечиваемое сочетанием этих технологий, – это один из вариантов нового отношения человека к смыслу смерти и идее бессмертия» [Поросенков 2025: 348]. В данном случае представляется важным отметить, что бессмертие начинает пониматься не просто как индивидуальная характеристика, но как результат комплексного преобразования человека. Цифровое же бессмертие с этой точки зрения может быть рассмотрено как несколько побочный продукт: оно не предполагает изменения природы человека, не говорит о его биологическом продолжении, но предлагает использовать цифровой след, который зачастую оставляется неосознанно, в качестве субстрата для формирования цифровой репрезентации личности.

Под цифровым бессмертием обычно понимают перенос личности (или ее достаточной репрезентации) в цифровую среду. При этом можно выделить несколько его форм: во-первых, форма «фай-лов сознания» (mindfiles) – накопления максимально полного объема данных о человеке: его переписок, голоса, видео, поведенческих паттернов, медицинских записей; во-вторых, форма «клонов сознания» (mindclones) – интерактивные модели, построенные на этих данных, способные отвечать на вопросы, имитировать стиль общения, принимать решения в рамках ограниченного пространства «присутствия». Некоторые авторы обсуждают даже возможность «субстратной независимости сознания» – гипотезу о том, что одна и та же функциональная структура может быть реализована
на разных носителях (биологическом или цифровом). Н. Бостром, например, утверждает, что «физически оптимизированный вычислительный субстрат, созданный сверхразумом, может оказаться эффективнее, чем биологический мозг» [Бостром 2016: 260]. Однако в рамках данного анализа, как уже было сказано выше, рассматривается только наиболее мягкий вариант такого бессмертия, а именно – цифровое.

«С одной стороны, под цифровым бессмертием подразумевается существование послесмертного “цифрового двойника”, обладающего всей полнотой представленной в цифровом пространстве прижизненной информации о цифровой личности (одностороннее бессмертие). С другой стороны, предполагается, что эта информация будет пополняться и расширяться; таким образом, цифровая личность будет продолжать развиваться и трансформироваться после своей физической смерти (двустороннее бессмертие)» [Назарова 2024: 794]. Так, вопрос о цифровом двойнике выводит дискуссию в новое русло, поскольку сам формат цифрового двойника в сво-ей перспективе способен поднять вопрос о реципрокных обязательствах по отношению к двойнику (например, обязанность «не удалять»). Этот формат, как представляется, может быть применен только к двустороннему бессмертию, поскольку одностороннее бессмертие не предполагает возможности «действия».

Общим для названных форм цифрового бессмертия является предпосылка о том, что личность мыслится как информационно извлекаемая и воспроизводимая структура. В данном случае предполагается, что если собрать достаточно данных и правильно смоделировать связи, то полученная цифровая сущность будет не просто имитировать личность, но продолжать ее, и, возможно, с сохранением непрерывности сознания (гипотетическая «постепенная замена нейронов на электронные компоненты»). На практике, однако, даже самые амбициозные стартапы (например, HereAfter AI, Replika в режиме «бота об умершем» и др.) предлагают лишь ограниченные чат-интерфейсы, тренированные на личных данных пользователей. Трансгуманистические обещания цифрового бессмертия исходят из представления, что достаточно полный массив данных способен заменить личность или обеспечить ее продолжение. Именно этот тезис и подлежит критике в следующих разделах.

Нередуцируемость личности: четыре философских возражения против цифрового бессмертия

Идея цифрового бессмертия, как она представлена в трансгуманистических проектах, опирается на фундаментальное допущение: личность может быть в достаточной полноте описана как информационная структура, которая способна быть: а) извлекаемой следов жизни человека (например, цифрового следа) и б) воспроизводимой в цифровой среде. Данная предпосылка, однако, сталкивается с серьезными философскими контраргументами. Ниже сформулированы четыре независимых, но взаимодополняющих возражения, которые показывают, что отождествление личности только с информацией, оставляемой человеком, ведет к недопустимому редукционизму.

Телесность как конститутивное условие личности

Первый аргумент апеллирует к воплощенному в теле характеру человеческого существования. Личность не существует над или вне тела; в то же время тело не является носителем сознания, подобным жесткому диску, на который записаны данные. В феноменологической традиции тело понимается как субъективная структура восприятия и действия: именно через телесную схему мы ориентируемся в мире, испытываем сопротивление, боль и удовольствие. Эти измерения не сводятся к информационным паттернам, даже если последние могут коррелировать с телесными процессами.

На этом выстраивается критика Х. Дрейфусом искусственного интеллекта. По мнению Дрейфуса, символический подход к искусственному интеллекту упускает из виду то, как наше тело влияет на познание и действия. Мы не просто абстрактно рассуждаем о мире, а понимаем его через телесный опыт и конкретную ситуацию. Чтобы обосновать эту идею, Дрейфус обращается к феноменологии Э. Гуссерля и М. Мерло-Понти и использует такие понятия, как моторная интенциональность (тело само «знает», как действовать, – например, ловить мяч без расчета траектории), интенциональная дуга (прошлый опыт напрямую изменяет восприятие текущего момента, без припоминания правил, а тело подстраивается к миру через обратную связь) и горизонты: внутренний горизонт – это наши ожидания от объекта, основанные на прошлом опыте, а внешний – общее ощущение всей ситуации [Мерло-Понти 1999; Астахов 2015]. Дрейфус делает вывод: поскольку у компьютера нет тела, а значит, нет потребностей, эмоций и привычного «живого» мира, он в принципе не способен достичь человеческого понимания [Dreyfus 1992].

Продолжая данную линию рассуждений, можно сказать, что цифровая репрезентация личности не устает, не болеет и не чувствует холода. Но именно эти чувственно-телесные модусы образуют фактическую ткань личного опыта. Лишить личность телесности – значит лишить ее способности быть затронутой миром, а следовательно, утратить то, что делает опыт переживанием, а не только обработкой данных. Таким образом, цифровое бессмертие достигается лишь ценой исключения того самого измерения, в котором личность существует как чувствующее, уязвимое существо.

В рамках некоторых концепций, например Л. Флориди, это возражение пытаются преодолеть: «На данный момент, по мнению Флориди, информационное тело является отражением физической телесности, своеобразной альтернативой физическому телу. Поэтому информационные тела приравнены к части личности человека» [Назарова 2021б: 2677]. Однако тело, понятое как обработчик информации из внешнего мира, лишено своих феноменологических особенностей: чувств, переживаний, встроенности в мир. Данное обстоятельство позволяет утверждать, что воспроизведение «личности» в рамках трансгуманистического обещания не может быть в полной мере исполнено в бестелесном варианте.

Биографическая непрерывность

Второй аргумент касается темпоральной структуры личности. Человек не есть сумма реакций, предпочтений или дискретных состояний. Как подчеркивал П. Рикер, личность конституируется в нарративном единстве жизни через память, обещания, ответственность за прошлые действия и проекты будущего. Эта биографическая непрерывность предполагает не только ретенцию (удержание прошлого), но и протенцию (ожидание будущего) [Рикер 2000: 81–82], а также связь с другими людьми, которая не исчерпывается ком-муникативными актами. Цифровая репрезентация личности, основанная на больших массивах данных (постов, логов, голосовых записей), может воспроизводить стилистику речи или типичные реакции. Однако она не способна удерживать внутреннее отношение личности к собственной истории, включая пересмотр прошлого, раскаяние, прощение, изменение самопонимания. Биография – это не архив, а непрерывная работа по приданию смысла. Информационный паттерн, зафиксированный в момент смерти (или даже обновляемый после, в случае двустороннего бессмертия), оказывается не продолжением личности, а ее статичной и овеществленной репрезентацией.

Биографическая и нарративная структура личности позволяет рассматривать ее как набор нередуцируемых к данным характеристик. Однако может возникнуть возражение, что именно данные лучше всего подходят для формирования нарратива, поскольку в них четко зафиксирована последовательность действий и событий. В ли-тературе находит свое метафорическое воплощение гипотетический мир, лишенный забывания. В рассказе Х. Л. Борхеса «Фунес, чудо памяти» представлен персонаж, чья память удерживает бесчисленное множество мельчайших деталей и нюансов, однако именно это абсолютное припоминание оборачивается для него утратой способности к полноценному существованию в актуальном времени. Тем самым автор демонстрирует, что отсутствие забывания парализует деятельное начало человека.

В подобной реальности забвение, которому не остается места, выполняет онтологически значимую функцию – освобождения пространства. Под таковым подразумевается не только физический объем, вмещающий информационные носители, но и когнитивное поле, необходимое для усвоения новых знаний, формирования обоб-щений и восприятия последующей информации. Важно также, что феномен забывания тесно сопряжен с категорией прощения. Согласно П. Рикеру, прощение неразрывно связано с забвением, которое имплицитно присутствует в структурах культуры и коллективного опыта [Рикер 2004: 574].

Рассуждая о забвении, Рикер констатирует, что в первом приближении оно предстает как ущербность, наносимая надежности памяти, – как слабость, дефект или лакуна; в этом смысле сама память изначально определяется как противоборство с забвением. Однако философ ставит под сомнение однозначную враждебность забвения памяти, вопрошая, не является ли память, свободная от забывания, лишь умозрительным конструктом – предельным образом тотальной рефлексии, к которой устремляется герменевтика исторического опыта на всех своих уровнях. В данном контексте забывание трактуется не как недостаток или немощь, но как освобождающий процесс, позволяющий снять бремя накопившихся ошибок и тем самым обеспечивающий возможность обновления и дальнейшего движения.

Именно в этом контексте – забывания и освобождения – и формируется биографическая непрерывность, которая связана с динамическим переосмыслением своей нарративной идентичности.

Проблема внутреннего опыта

Даже если отвлечься от телесности и биографии, остается фундаментальный эпистемический разрыв между поведенческой (или коммуникативной) моделью и наличием субъективного опыта. Классический мысленный эксперимент Дж. Серла («китайская комната») [Серл 1998] показывает, что синтаксическая обработка символов не эквивалентна пониманию и не порождает интенциональность. Аналогично, сколь бы правдоподобно цифровой двойник сознания ни отвечал на вопросы, у нас нет оснований приписывать ему феноменальное сознание – чувство «быть этим кем-то», как рассматривается в работе Т. Нагеля [2003]. Более того, даже гипотетически полная нейровизуализация и функциональное отображение связей не гарантируют, что скопированная структура будет тождественна исходной личности. Проблема телепортации в философии сознания показывает, что выживание информационной конфигурации не тождественно выживанию субъекта. Следовательно, цифровое бессмертие не может быть отождествлено с продолжением сознательной жизни – максимум это создание функционального дубликата без внутреннего опыта.

Продолжая данный тезис, следует подчеркнуть, что сохраняется неразрешимая апория тождества. Информационная однородность исходного и воспроизведенного паттерна активности не гарантирует переноса самости, поскольку субъективное переживание – это не набор состояний, доступных внешнему наблюдению, а интимный, нередуцируемый факт данности мира «изнутри». Более того, сама идея переноса сознания по аналогии с программным обеспечением предполагает функционалистскую онтологию, где психическое отождествляется с вычислительными процессами.

Таким образом, цифровое бессмертие является не столько техническим проектом, сколько подменой понятия жизни понятием информации. И это чревато этической иллюзией: стремление к сохранению симулякра обесценивает подлинность временного существования, где конечность является условием смыслополагания.
А замена живого сознания его цифровой моделью представляет собой не преодоление смерти, а ее суррогат, который, при всей своей функциональной убедительности, остается онтологически пустым.

Конечность как конститутивный горизонт человеческой жизни

Четвертый аргумент носит экзистенциальный характер. В традиции, заданной М. Хайдеггером, смертность понимается не как случайный дефект, который мог бы быть устранен без последствий, а как фундаментальное условие, задающее саму «целостность присутствия» [Хайдеггер 1997: 240]. Смерть делает каждый выбор окончательным, придает ценность времени, формирует ответственность и способность к прощению. «Выдающийся писатель ХХ в.
Х. Л. Борхес в своем рассказе “Бессмертный” описывает, как бессмертие приводит к безумию и деградации – ибо, лишаясь способности умереть, человек лишается и своей человеческой природы» [Назарова 2021а: 17; Борхес 1989: 130].

Цифровое бессмертие, если бы оно было осуществимо, уничтожило бы этот горизонт: жизнь превратилась бы в бесконечный, обратимый и редактируемый поток. Однако сама привлекательность идеи бессмертия парадоксальным образом питается осознанием конечности – именно смерть делает сохранение значимым. Проект отмены смерти, таким образом, не устраняет экзистенциальную проблему, а лишь вытесняет ее в иллюзию бесконечного присутствия. Более того, он обесценивает те практики (траур, память, заботу о следе), которые возникают именно благодаря конечности.

Конечность существования человека является не случайным недостатком, который подлежит техническому устранению, а конститутивным принципом, задающим саму целостность человеческого бытия. Предел, полагаемый смертью, придает окончательность каждому выбору, который совершается человеком. Благодаря необратимости и конечности жизни приобретают свое смысловое наполнение и процессы, связанные с прощением, прощанием и скорбью. Без горизонта смерти эти акты лишаются своей глубины: прощение превращается в техническую корректировку данных, а скорбь – в бессмысленное дублирование. Следовательно, в экзистенциальном измерении цифровое бессмертие предстает не как освобождение, а как онтологическая подмена: оно сохраняет внешние контуры личности, но подрывает ее темпоральную структуру – уязвимость, решимость, способность к безвозвратному поступку и к принятию собственной конечности как условия подлинного бытия. Никакой прогресс вычислений не способен восполнить то, что составляет суть человеческого модуса существования: конечность, которая есть не проклятие, а дар, сообщающий жизни интенсивность, направленность и смысл.

Цифровое бессмертие достижимо лишь ценой такого упрощения личности, при котором исчезает именно то, что составляет человеческий модус существования – телесная уязвимость, нарративное единство, внутренний опыт и отношение к конечности жизни.

Биоэтические коллизии цифровой репрезентации личности: достоинство, автономия, уязвимость

Даже если не задаваться метафизическим вопросом о тождестве личности и допустить техническую возможность создания функционально правдоподобной цифровой репрезентации личности, идея цифрового бессмертия порождает самостоятельный ряд био-этиче-ских проблем. Эти проблемы не зависят от того, обладает ли симуляция сознанием: они касаются обращения с памятью умершего, статуса посмертной репрезентации, прав скорбящих и социальных последствий внедрения таких технологий. «С другой стороны, встает целый ряд этических вопросов, требующих серьезного обсуждения. Продление “жизни” через цифровые технологии заставляет общество сталкиваться с моральными дилеммами относительно этичности такого существования. Вопросы, связанные с тем, насколько такие технологии благоприятны для близких и для самих ушедших, становятся ключевыми при разработке и внедрении подобных методов» [Старых 2023: 255]. В данном случае имеет значение именно постановка данных проблем, которые требуют дополнительного исследования.

Достоинство личности после смерти: превращение в управляемый объект

Первый круг проблем связан с понятием человеческого достоинства. Уважение достоинства предполагает, что личность не может быть низведена до средства или объекта манипуляции даже после смерти (отсюда запрет на надругательство над телом, неправомерное использование генетического материала и т. д.), поскольку достоинство – это «моральный исток, питающий все остальные базисные права» [Хабермас 2012: 68]. Цифровое бессмертие, однако, превращает умершего в перманентно доступный, потенциально редактируемый и управляемый объект, поскольку цифровая репрезентация личности может быть изменена алгоритмами, дополнена чужими данными, адаптирована под коммерческие цели или, напротив, удалена без согласия того, кого он представляет. В отличие от неподвижной фотографии или текста, интерактивная модель создает иллюзию присутствия, что усиливает риск инструментального отношения. Достоинство требует, чтобы посмертная репрезентация личности не становилась вещью среди других вещей. Но индустрия цифрового бессмертия, построенная на извлечении прибыли из памяти, систематически нарушает этот принцип. Превращение в управляемый объект, который может быть отредактирован под предпочтения конкретного пользователя, стирает границы идентичности и индивидуальности. Сохранение достоинства и его защита в условиях цифрового двойничества предполагает возможность определять границы допустимых вмешательств, чем и обосновывается следующая возникающая проблема.

Посмертная автономия

Второй круг распространяется на проблему предварительного согласия. Классическая биоэтика [Beauchamp, Childress 1994] постулирует уважение к автономии пациента. Применительно к цифровому бессмертию это означает, что реконструкция личности после смерти не может осуществляться без явно выраженного и информированного согласия при жизни. Однако на практике возникают системные затруднения. Во-первых, многие проекты используют данные, оставленные человеком в социальных сетях, без специального разрешения на посмертную реконструкцию. Во-вторых, даже если техническое согласие получено, было ли оно в полной мере информированным? Мало кто может представить себе последствия десятилетнего функционирования своей цифровой репрезентации для близких. В-третьих, человек может иметь право не быть продолженным – право на окончательное исчезновение, которое не менее значимо, чем право на сохранение памяти. Современные правовые рамки (например, [GDPR] в аспекте «права на забвение») пока не охватывают эту ситуацию.

Уязвимость скорбящих

Третий круг проблем касается психологического и морального воздействия цифровых репрезентаций личности на тех, кто пережил утрату. Феноменология скорби показывает, что здоровая работа горя предполагает постепенное принятие необратимости потери [Кюблер-Росс 2021]. Симуляции умершего, доступные в любое время, превращают траур в бесконечное удержание объекта любви и привязанности. Уязвимость скорбящих требует, чтобы такие технологии сопровождались информированным согласием или хотя бы предупреждениями о рисках, однако в данный момент таких инст-рументов не существует. Однако мы не можем быть в полной мере уверенными, что подобное информирование способно стать ответом на все возникающие вопросы. Во-первых, данное однажды согласие должно иметь механизмы для того, чтобы быть отозванным, но в ситуации цифрового двойничества это принципиально невозможно. В данном случае сталкиваются две противоположные линии: одна связана с необходимостью сохранения памяти, а вторая обозначает границы личности. Эти границы личности связаны, как следует отметить, с возможностью определять дальнейший способ своего присутствия. При этом скорбящие и понесшие утраты оказываются в ситуации принципиальной уязвимости, поскольку для них перманентное присутствие может казаться благом, которое в том числе подвергается эксплуатации: современные модели стартапов и компаний, предлагающих данные проекты, используют модель подписки, за которую необходимо платить на постоянной основе.

Коммодификация памяти

Следующий круг проблем связан с коммерциализацией утраты и памяти. Это процесс коммодификации проникает в сферу, которая традиционно считалась защищенной от рыночных отношений [Сэндел 2013]: отношения с умершим. Когда компания предлагает продлить общение с близким за ежемесячную подписку, возникает риск, что сама память начинает измеряться в платежеспособном спросе. Что произойдет, если стартап обанкротится? Будут ли удалены тысячи «бессмертных» личностей? Будет ли возможен их «вы-куп» родственниками? Здесь этика сталкивается с нерегулируемой экономикой данных, где умерший превращается в цифровой актив, а скорбящий – в потребителя.

Социальное неравенство: бессмертие как привилегия

Пятый круг проблем самый явный, но не менее важный. Любая дорогостоящая технология продления существования (пусть даже симулятивного) закрепляет неравенство. Цифровое бессмертие будет доступно тем, кто может оплатить сбор данных, их обработку, хостинг и поддержку интерактивной модели. Богатые получат возможность оставить после себя функционально насыщенный след; бедные исчезнут бесследно – не только биологически, но и информационно. Это создает разделение не только на «имущих и неимущих», но и на «бессмертных и смертных» в цифровом смысле. Как показывает критика трансгуманизма, обещание бессмертия часто оборачивается легитимацией элитарного доступа. Более того, наличие интерактивных двойников умерших богатых может усиливать культурное доминирование одних классов над другими: их голоса, стиль, мнения будут продолжать звучать десятилетиями, вытесняя новые, менее ресурсно обеспеченные голоса живых. «Наиболее важным следствием этого существования в виде кода/данных является то, что бессмертие на деле представляет собой всего лишь хостинг-план: пока вы (или ваш цифровой бессмертный профиль) можете продолжать платить хостинговой компании за то, чтобы она вас запускала (и хранила резервную копию), вы живы» [Savin-Baden et al. 2017: 185].

Право на исчезновение

Если цифровое бессмертие представляет собой не преодоление конечности, а технологическую форму ее отрицания, то значимым становится не только право на сохранение, но и право на исчезновение. Это право включает в себя возможность человека при жизни запретить посмертную реконструкцию своей цифровой личности, а также требование к платформам обеспечить процедуры окончательного удаления данных после смерти, если на то не было выраженного согласия. Дальнейшие исследования должны быть направлены на проработку процедурных, технических и правовых механизмов реализации этого права на исчезновение – как необходимого коррелята любой ответственной политики в области цифровой памяти.

Право на исчезновение может быть рассмотрено не только как производное от права на приватность, но и как особое выражение человеческого достоинства. Достоинство предполагает признание человека не в качестве совокупности данных, а как существа, обладающего собственной биографической целостностью и способностью определять пределы своего присутствия в мире. Если при жизни индивид вправе распоряжаться формами собственной публичности и степенью раскрытия личной информации, то последовательное расширение данного принципа предполагает уважение и к его воле относительно посмертного цифрового существования.
В противном случае личность рискует быть сведенной к информационному ресурсу, доступному для бесконечного воспроизводства и интерпретации независимо от намерений самого человека.

Право на исчезновение составляет необходимую предпосылку любой этически состоятельной практики обращения с цифровым наследием. Если личность является автономным субъектом, способным к самоопределению, то эта автономия должна распространяться и на посмертную судьбу ее информационных следов. Отказ в таком праве равносилен насильственному присвоению: умерший оказывается лишен возможности влиять на собственное посмертное присутствие, а его образ становится объектом чужих интерпретаций и коммерческого использования. Тем самым цифровое бессмертие, даже будучи технически добровольным при жизни, в отсутствие механизмов отзыва и удаления рискует превратиться в бессрочное обязательство, навязанное посмертно.

Более того, концепция права на исчезновение вступает в продуктивное противоречие с господствующей в цифровой культуре установкой на постоянное присутствие. Современные платформы строятся на логике накопления, где хранение данных является режимом по умолчанию, а удаление – исключением, требующим специальных усилий. Эта асимметрия отражает более глубокий антропологический сдвиг: память перестает быть избирательным и этически нагруженным актом, превращаясь в автоматизированный процесс, где забвение требует обоснования, а сохранение этого не требует. В такой парадигме право на исчезновение выступает как контрмера, восстанавливающая баланс и возвращающая субъекту контроль над собственным временем как при жизни, так и пос-
ле нее.

Однако реализация этого права сталкивается с рядом объективных трудностей. Прежде всего это техническая проблема окончательного удаления в условиях распределенных систем, резервного копирования и децентрализованных репозиториев. Даже при наличии формального запрета на посмертную реконструкцию гарантировать ее практически нельзя без радикальных изменений в архитектуре Интернета. Кроме того, правовые юрисдикции различаются в трактовке посмертной приватности, а международный характер цифровых платформ делает универсальное регулирование маловероятным. Наконец, этическая дилемма возникает в случаях, когда близкие покойного настаивают на сохранении его образа вопреки его выраженной воле: конфликт между автономией умершего и по-требностями живых требует отдельных механизмов медиации, которые пока не разработаны.

Тем не менее даже при всех практических препятствиях сама постановка вопроса о праве на исчезновение принципиально меняет угол рассмотрения: она перемещает фокус с возможностей технологии на пределы допустимого, с факта сохранения на право не быть сохраненным. В этом смысле дальнейшие исследования должны быть направлены не столько на совершенствование алгоритмов эмуляции личности, сколько на разработку нормативных моделей, включающих четкие процедуры предварительного волеизъявления, независимого посредничества при конфликтах интересов, а также технических стандартов верифицируемого удаления. Без такой рамки цифровое бессмертие останется не этическим проектом, а стихийным экспериментом, где человеческая личность служит сырьем для информационных систем, а ее конечность выступает препятствием, не подлежащим осмыслению.

При этом признание права на исчезновение не означает отрицания культурной памяти или отказа от сохранения наследия умерших. Скорее речь идет о необходимости различать память и симуляцию присутствия. Память сохраняет значение человека через рассказ, свидетельство и интерпретацию его жизненного пути, тогда как цифровое бессмертие стремится поддерживать иллюзию продолжающегося существования субъекта как действующего агента. В первом случае сохраняется дистанция между живыми и умершими, являющаяся важным условием осмысления утраты; во втором эта дистанция размывается, что создает риск подмены памяти технологически воспроизводимой моделью личности.

В конечном счете альтернатива цифровому бессмертию лежит не в техническом отказе от прогресса, а в переосмыслении самой идеи памяти как этической практики. Память, понятая не как пассивное хранение, а как активная работа по селекции и интерпретации, предполагает умение расставаться с прошлым, не отрицая его, но придавая ему завершенную форму. Именно такая память, укорененная в конечности и признающая ценность забвения, способна сохранить человеческое измерение в эпоху тотальной фиксации.
И в этом контексте право на исчезновение оказывается не уступкой смерти, а утверждением жизни, которая длится не вопреки концу,
а благодаря ему и которая оставляет после себя не бесконечный шум данных, но осмысленный и переданный по наследству след.

* * *

Критика представленного проекта трансгуманистического обещания цифрового бессмертия не означает отрицания ценности технологического прогресса. Напротив, она указывает на необходимость различать сохранение следов человеческой жизни и претензию на преодоление смертности средствами техники. Оставляемые человеком цифровые следы не означают, что на их основании возможно воспроизвести все характеристики личности. В этом смысле защита права на исчезновение является не только правовым или этическим требованием, но и способом сохранения определенного представления о человеке.

Литература

Астахов С. Феноменология против символического искусственного интеллекта: философия научения Хьюберта Дрейфуса // Логос. 2020. Т. 30. № 2(135). С. 157–193.

Борхес Х. Л. Проза разных лет. М., 1989.

Бостром Н. Искусственный интеллект. Этапы. Угрозы. Стратегии. М. : Манн, Иванов и Фербер, 2016.

Буин Н. А., Старостина М. К. Концепт «цифровое бессмертие» в современной теории культуры // Культура: теория и практика. 2019. № 6(33). С. 14–17.

Кюблер-Росс Э. О смерти и умирании. М. : АСТ, 2021.

Мерло-Понти М. Феноменология восприятия. СПб. : Ювента, Наука, 1999.

Нагель Т. Что значит быть летучей мышью // Глаз разума / сост.
Д. Хофштадтер. Самара: Бахрах-М, 2003. С. 349–360.

Назарова Ю. В. Проблема бессмертия в контексте цифровой этики // Общество: философия, история, культура. 2021a. № 11(91). С. 17–21.

Назарова Ю. В. Цифровое послесмертие в концепции инфосферы Л. Флориди (этический анализ) // Манускрипт. 2021б. Т. 14. № 12. С. 2675–2679.

Назарова Ю. В. Аксиология цифрового бессмертия // NOMOTHETIKA: Философия. Социология. Право. 2024. Т. 49. № 4. С. 792–799. DOI: 10.52575/2712-746X-2024-49-4-792-799.

Поросенков С. В. Идея цифрового бессмертия как символ нового отношения к смерти // Вестник Пермского университета. Философия. Психология. Социология. 2025. Вып. 3. С. 344–353. DOI: 10.17072/2078-7898/
2025-3-344-353.

Рикер П. Время и рассказ. М. : Университетская книга, 2000. Т. 2.

Рикер П. Память, история, забвение. М. : Изд-во гуманитарной лит-ры, 2004.

Серл Дж. Р. Сознание, мозг и программы // Аналитическая философия: становление и развитие / сост. А. Ф. Грязнов. М. : Дом интеллектуальной книги, Прогресс-Традиция, 1998. С. 376–400.

Старых Е. И. «Цифровое бессмертие» как социальный феномен: репрезентация в кинематографе // Социология. 2023. № 6. С. 253–256.

Сэндел М. Что нельзя купить за деньги. М. : Манн, Иванов и Фербер, 2013.

Хабермас Ю. Концепт человеческого достоинства и реалистическая утопия прав человека // Вопросы философии. 2012. № 2. С. 66–80.

Хайдеггер М. Бытие и время. М. : Ad Marginem, 1997.

Хисамутдинов С. В., Полонников А. С. Цифровое бессмертие // Актуальные проблемы социальных наук (24–25 апреля 2020 г., Томск): материалы XXII Международной конференции молодых ученых / под ред. Ю. Н. Кириленко. М. : Перо, 2020. С. 125–126.

Beauchamp T. L., Childress J. F. Principles of Biomedical Ethics. 4^th ed. Oxford : Oxford University Press, 1994.

Dreyfus H. L. What Computers Still Can’t Do: A Critique of Artificial Reason. Cambridge, MA: MIT Press, 1992.

GDPR [Электронный ресурс]. URL: https://eur-lex.europa.eu/legal-content/EN/ALL/?uri=CELEX%3A32016R0679 (дата обращения: 20.04.2026).

Savin-Baden M., Burden D., Taylor H. The Ethics and Impact of Digital Immortality // Knowledge Cultures. 2017. Vol. 5. No. 2. Pp. 178–196.