Калашский этнос как объект социоестественных исследований

Коган Антон Ильич – доктор филологических наук, ведущий научный сотрудник Института востоковедения РАН. E-mail: kogan_anton@yahoo.com.

Проживающий на севере Пакистана этнос калашей в последние десятилетия приковывает к себе внимание как ученых, так и людей, не входящих в научное сообщество. Особенно живой интерес вызывают отличающиеся большим своеобразием традиционные калашские религиозные верования. При этом, однако, многие важные вопросы истории и культуры калашей до сих пор остаются неизученными. В статье делается попытка прояснить один из этих вопросов: установить место калашского этноса в таксономии этнических общностей Памиро-Гиндукушского региона. С этой целью используется методология социоестественной истории (СЕИ). Автор исследует ряд особенностей хозяйства и общественного устройства калашей в тесной связи с их традиционным мировоззрением и, опираясь на результаты исследований, реконструирует систему базовых ценностей. Эта система оказалась идентичной таковой у этнических групп Нуристана, отличаясь в ряде важных моментов от ценностных систем ненуристанских памиро-гиндукушских этносов. Данный факт дает основания для отнесения калашей к нуристанскому суперэтносу.

Ключевые слова: калаши, дардские народы, нуристанские народы, Памиро-Гиндукушский регион, социоестественная история, этническая таксономия, системы ценностей.

History and Theory

Anton I. Kogan. The Kalash Ethnic Group as an Object of Socio-Natural Research.

In recent decades, the Kalash ethnic group residing in northern Pakistan attracted the attention of scholars, as well as of people outside the academia. The greatest interest was genereted by extremely peculiar Kalash traditional religious beliefs. So many crucial issues of the Kalash history and culture remain unexplored. The present paper attempts to clarify one of such issues, i.e. to establish the position of the Kalash ethnos in the taxonomy of ethnic entities inhabiting the Pamir-Hindukush region. For this purpose, the methodology of socio-natural history is employed. The author analyses certain features of the Kalash economy and social order in close connection with the traditional worldview, and based on the results of this analysis, reconstructs the system of basic values. This system appears identical to that of the ethnic groups of Nuristan, and differs in some important respects from the value systems of non-Nuristani Hindu Kush and Pamir peoples. This fact gives reason to classify the Kalash as belonging to the Nuristani super-ethnos.

Keywords: the Kalash people, Dardic peoples, Nuristani peoples, the Pamir-Hindukush region, socio-natural history, ethnic taxonomy, value systems. 

Малочисленный этнос калашей, населяющий несколько горных долин на северо-западе Пакистана, в последние десятилетия стал объектом массового интереса, причем не только со стороны ученых-этнографов, но и (пожалуй, в неменьшей степени) за пределами научного сообщества. В наши дни калашские селения стали главной туристической достопримечательностью пакистанского ок-
руга Нижний Читрал[1], привлекая многочисленных визитеров со всего мира. Причиной этому, несомненно, послужили некоторые оригинальные особенности культуры калашей, в частности их религия. На сегодняшний день калаши являются единственной в регионе этнической группой, значительная часть представителей которой не исповедует ислам. Широко распространившееся представление о данном народе как о «последних язычниках Гиндукуша» не могло не возбудить любопытство как исследователей-профессионалов, так и околонаучной публики и обычных туристов.

Следует, однако, отметить, что, несмотря на очевидный всплеск интереса к калашам, в том числе и научного, целый ряд фундаментальных вопросов их этнической и культурной истории до сих пор остается без ответа. Это во многом относится и к проблеме происхождения калашской религии. Согласно точке зрения, отстаиваемой некоторыми этнографами, верования, близкие тем, которых придерживаются калаши, до распространения ислама исповедовались во многих районах Восточного Гиндукуша и Западного Каракорума народами, говорящими на дардских языках[2] (Йеттмар 1986). Однако ряд исследователей обнаруживает в религиозных традициях калашей, а также в их общественном устройстве и фольклоре следы вли-яния со стороны западных соседей – нуристанцев. Это влияние отчетливо прослеживается и в языке, в частности в религиозной терминологии[3]. Соотношение элементов разного происхождения, их роль и важность все еще далеко не ясны, что заставляет нас считать вопрос о генезисе калашской культуры и ее месте в кругу культур народов Гиндукуша открытым и требующим тщательного изучения.

В настоящей работе будет предпринята попытка взглянуть на данный вопрос с позиций социоестественной истории (СЕИ).
В центре внимания СЕИ, как известно, находится ментальность представителей этнической системы (этноса и суперэтноса), их пред-ставления о мире и о себе. Культура, не будучи идентичной ментальности, весьма тесно связана с ней. Как ментальность, так и культура во многом обуславливают особенности взаимодействия этноса и вмещающего ландшафта через хозяйственную деятельность и одновременно обуславливаются этим взаимодействием (Кульпин 1996, 2014). По этой причине исследование хозяйства и технологий мыслится социоестественниками как один из ключей к пониманию мировоззрения и культуры.

Социоприродное взаимодействие в ареале Восточного Гиндукуша и сопредельных областях в последнее время достаточно интенсивно изучается. В ряде недавних публикаций оно исследовалось в тесной связи с ментальностью в рамках методологии СЕИ (Коган 2019, 2021а, 2023, 2024, 2025). Эти исследования позволили пролить свет на некоторые неясные в прошлом вопросы, касающиеся этнической таксономии. Выяснилось, в частности, что проживающие в регионе этносы объединяются в две суперэтнические общности, одна из которых включает население области Нуристан, а другая – жителей Северного Читрала[4], Хунзы, Кохистана, а также Западного Памира и Западного Каракорума[5]. При наличии отдельных общих черт, прежде всего в хозяйстве и материальной культуре, эти две общности, тем не менее, обнаруживают четкие различия в системе базовых ценностей – наиболее важной характеристике суперэтнической целостности с точки зрения социоестественной истории. Две ценностные системы, реконструированные нами для нуристанского и памиро-гиндукушского суперэтносов[6], выглядят следующим образом:

Как можно видеть, несмотря на присутствие отдельных общих элементов, вышеприведенные структуры в целом отнюдь не являются идентичными. 

Хотя вопрос о суперэтнической принадлежности калашей в наших работах до сих пор специально не рассматривался, полученные нами результаты, как представляется, позволяют существенно уточнить его формулировку и более четко наметить путь поиска ответа на него. Поскольку часть особенностей культуры (причем как духовной, так и материальной) сближает калашей с нуристанцами, а другая часть – с рядом народов, говорящих на дардских языках, есть все основания считать теоретически допустимой и даже весьма вероятной принадлежность калашского этноса к одному из двух суперэтносов: нуристанскому[7] или памиро-гиндукушскому. Проверка каждой из этих двух очевидных гипотез представляется нам необходимым условием выяснения места калашей среди этносов рассматриваемого региона. Начать такую проверку правильнее всего с анализа технологии основного хозяйственного процесса – весьма важного и при этом относительно простого для исследования атрибута суперэтноса в понимании СЕИ.

Традиционное хозяйство калашей в ряде черт сходно с хозяйственными системами других пригиндукушских этносов, а также этносов, населяющих Западный Памир и Каракорум. Наиболее важ-ной среди этих черт является наличие двух базовых отраслей экономики – пашенного земледелия и мобильного скотоводства с вертикальным кочеванием, функционирующих как взаимозависимые элементы единой системы (Cacopardo A. M., Cacopardo A. S. 2001; Parkes 1983; Topper 1977). В рамках этой системы скотоводство, помимо прочего, играет роль поставщика удобрений для земледелия, в то время как последнее обеспечивает скот зимними кормами.

Следует, однако, отметить, что экономическая система, характерная для калашских селений, обнаруживает некоторые особенности, отличающие ее от хозяйства многих районов, населенных другими дардоязычными этническими группами, в частности от соседнего Северного Читрала, где проживает народность кхо. Существование подобного рода отличий (некоторых из них мы коснемся ниже) в значительной степени связано с разницей в природных условиях. Долины Южного Читрала, являющиеся основным ареалом проживания калашского этноса, отделены от северной части дан-ной области горным хребтом из системы Гиндукуша. Подобно Нуристану, они находятся в зоне действия индийского муссона, продвижение которого далее на север гиндукушские горы блокируют. С этим обстоятельством связан гораздо более высокий уровень увлажнения на юге Читрала в сравнении с севером. Так, в поселке Аюн, расположенном у входа в одну из калашских долин – Бумборет, среднегодовое количество осадков превышает 1000 мм, в то время как в расположенном севернее центре округа г. Читрал оно составляет лишь около 400 мм[8]. Данной особенностью климата объясняется широкое распространение в населенных калашами районах лесов. Леса густо покрывают склоны долин[9] и, как правило, непосредственно примыкают к деревням. Подобное размещение селений в очередной раз сближает Южный Читрал с долинами Нуристана и резко отличает от Северного Читрала, где ввиду засушливости климата леса редки и лежат гораздо выше населенных пунктов[10].

Как и в Нуристане, в калашских долинах расположение полей в лесном поясе обусловило относительно высокий уровень плодородия почв, что, в свою очередь, при широком применении навозного удобрения сделало довольно продуктивным местное земледелие
(в особенности с учетом его доиндустриального характера). Согласно исследованию, проведенному во второй половине 70-х гг. XX в. британским антропологом Питером Парксом, в населенной калашами долине Румбур при унавоживании поля каждые два-три года средняя урожайность кукурузы составляла 30,5 ц/га, пшеницы и проса – 19,4 ц/га (Parkes 1983: 76). Для некоторых участков отмечена урожайность пшеницы около 30 ц/га (Ibid.). В том же исследовании указывается, что снимаемые в долине урожаи достаточны для обеспечения в течение года продуктами земледелия семьи из шести-семи человек, владеющей не менее 0,27 га земли, то есть для подавляющего большинства домов[11]. При этом, однако, отмечается, что степень продовольственной самодостаточности различных домохозяйств неодинакова. По данным, полученным П. Парксом от информантов-калашей, из 80 зарегистрированных в Румбуре хозяйств[12] 15 ежегодно производили излишки, 45 в целом обеспечивали себя зерном, а 20 не были способны себя прокормить и зависели от посторонней помощи (Parkes 1983: 80–81).

Имущественное расслоение среди калашей обладает весьма любопытной особенностью. Три вышеуказанные группы хозяйств[13], выделенные по степени обеспеченности продовольственным зерном, не являются устойчивыми, отличаются большой текучестью и непостоянством своего состава. Как правило, одна и та же крестьянская семья при жизни одного поколения попадала поочередно в каждую из групп. Важнейшими факторами, влияющими на имущественное положение конкретного домохозяйства в калашских долинах, являются число работоспособных членов и количество скота.

Выше уже говорилось, что скот для калашей[14], как и для соседних пригиндукушских народов, не только источник продовольствия, но и поставщик удобрений, применение которых существеннейшим образом повышает продуктивность земледелия. Кроме того, как и в соседнем Нуристане, в калашских долинах скот до недавнего времени служил основным средством обмена, широко используясь в данном качестве при купле-продаже земли, а также при оплате труда. Данная особенность традиционной экономики во многом обусловила возникновение весьма специфической хозяйственной системы, в рамках которой уровень благосостояния семьи напрямую определялся ее размером и половозрастным составом[15]. Зажиточными и способными произвести излишки были практически исключительно большие семьи, состоявшие из нескольких поколений. После смерти главы такого семейства его крупное домохозяйство распадалось на несколько мелких, включавших женатых сыновей покойного и их малолетних детей. Материальное положение таких новообразованных нуклеарных семей обычно было довольно тяжелым, важной причиной чего был недостаток рабочих рук – трудоспособных мужчин и женщин, на которых в калашском обществе, как и в нуристанском, были возложены соответственно выпас скота и возделывание земли. Неспособность прокормить себя собственными средствами ставила подобные хозяйства в зависимость от помощи более богатых односельчан, а также нередко вынуждала их к продаже или закладыванию части земельных владений.

Ситуация, однако, начинала меняться со вступлением детей в трудоспособный возраст. Подростки и юноши из бедных семей, как правило, нанимались пастухами к зажиточным родственникам и соседям, которые оплачивали их труд, главным образом приплодом. Этот приплод закладывал основу нового стада, размер которого постепенно увеличивался благодаря естественному приросту. Когда поголовье скота превышало величину, необходимую для достижения продовольственной самодостаточности[16], появлялась воз-
можность использовать его излишки для выкупа заложенной земли и покупки новых земельных участков. Решалась и проблема дефицита удобрений. Повышению благосостояния домохозяйства обычно сопутствовал рост численности его членов. Повзрослевшие дети главы семьи женились, что при господстве патрилокального брака означало появление в хозяйстве дополнительных женских рабочих рук. В условиях традиционной для калашей системы разделения труда это обеспечивало необходимое количество рабочей силы в земледелии.

Таким образом, на определенном этапе своего демографического развития калашская семья оказывалась способной устранить целый ряд факторов, серьезно сдерживавших подъем уровня жизни. Последний в условиях аграрной экономики и господства натурального хозяйства определялся почти исключительно производством продовольствия. Когда глава семейства достигал пожилого возраста, возглавляемое им домохозяйство обычно находилось на пике зажиточности и оказывалось способным производить значительный объем излишков. Этот период процветания, как уже говорилось, заканчивался со смертью домохозяина и разделом его имущества между сыновьями.

При почти полном отсутствии внешней торговли произведенные излишки земледельческой и скотоводческой продукции могли лишь тем или иным образом перераспределяться внутри калашских долин. Важнейшими способами такого перераспределения была помощь бедным родственникам, нередко имевшая конечной целью приобретение сторонников в борьбе за политическое влияние (Parkes 1983), а также разного рода публичные угощения. Последние приурочивались к различным праздникам и обрядам жизненного цикла или же устраивались специально с целью повышения социального престижа (так называемые пиры заслуг)[17]. Пиры заслуг – еще одна особенность общественной жизни, общая для калашей и нуристанцев. Во время такого пира его устроитель должен был не только щедро угостить приглашенных, но и продемонстрировать целый ряд знаний, навыков и личных качеств, необходимых для политического лидера (Darling 1979). В случае успеха он получал определенный ранг, предполагавший больший авторитет, более высокое положение в социальной иерархии, а также некоторые привилегии как для него лично, так и для его клана (Ibid.: 46–47).

Обладатели высоких рангов становились старейшинами селения. Они представляли свои кланы в органах деревенского самоуправления[18]. Важной их прерогативой было рекрутирование сельчан в специальные контрольные органы, в задачу которых входили охрана правопорядка и обеспечение неукоснительного соблюдения различного рода правил, регламентировавших хозяйственную деятельность (Ibid.: 29–31). Возможно, наиболее значимой функцией старейшин была функция арбитра при улаживании различного рода конфликтов, периодически возникавших между домохозяйствами (Ibid.: 28–29). Вместе с тем такие конфликты нередко бывали выгодны представителям сельской политической верхушки, использовавшим их в качестве средства усиления собственного влияния и ослабления конкурентов.

Добиться общественного признания, авторитета внутри селения, политического влияния и доброй памяти потомков было фактически главным делом жизни калаша, и достигались эти цели прежде всего через пиры заслуг. Поскольку проведение последних было возможным лишь при достаточно высоком уровне благосостояния, повышение социального статуса и престижа превращалось в один из главнейших стимулов хозяйственной деятельности.
Но массовые угощения играли также и чисто экономическую роль. Как убедительно показал П. Паркс, пиры, требовавшие забоя достаточно большого количества взрослых самцов в нерепродуктивном возрасте, способствовали поддержанию оптимального размера и половозрастного состава козьего стада (Parkes 1983: 155–158)[19]. Таким образом, можно утверждать, что стремление хозяйствующего индивида к подъему по ранговой лестнице, являясь своеобразным двигателем традиционной экономики, одновременно создавало условия, необходимые для ее успешного функционирования. Данная особенность четко противопоставляет хозяйство калашских долин и населенного кхо Северного Читрала, где климатические и почвенные условия не позволяют производить излишки, что сделало невозможным возникновение такого общественного института, как пиры заслуг.

Необходимо отметить, что, хотя существование системы рангов роднит калашей с нуристанскими этносами, механизмы, обеспечивающие функционирование этой системы у тех и других, не являются полностью идентичными. В доисламскую эпоху житель Кафиристана (нынешнего Нуристана) мог повысить свой социальный статус с помощью не только публичных угощений, но и набегов на соседей-мусульман, принимавших форму охоты за головами. Отсутствие подобной практики среди калашей в период их изучения западными исследователями представляется вполне объяснимым. Вплоть до второй половины XX в. калашские долины находились под управлением мусульманских правителей Читрала. И хотя управление было непрямым и калаши обладали широкой автономией, в том числе культурной, проявлявшейся, в частности, в терпимости к их традиционным неисламским верованиям, военные вылазки, аналогичные тем, что практиковало население Кафиристана, в подобных условиях едва ли были возможны. Впрочем, некоторые факты дают основания полагать, что в более далеком прошлом ситуация могла быть иной. Еще относительно недавно среди калашей был известен особый ранг «убийцы человека». По свидетельству британской исследовательницы Э. Дарлинг, последний по времени случай его получения имел место в середине 50-х гг. прошлого столетия (Darling 1979: 94). Удостоенный его мужчина убил грабителя-нуристанца, пытавшегося украсть зерно с его полей. При-своение ранга сопровождалось особыми ритуалами, танцами и публичным угощением[20]. Не исключено, что данный комплекс традиционных представлений является реликтом более раннего комплекса, связанного с охотой за головами.

Представляется несомненным, что все сказанное выше о рангах и пирах заслуг у калашей имеет прямое отношение к основному объекту социоестественных исследований – ментальности и базовым ценностям этноса и суперэтноса. В одной из наших недавних публикаций было показано, что функционирование системы рангов у нуристанцев отражает существование у последних в качестве базовой ценности личного успеха (Коган 2025). То же самое можно с полным основанием сказать и о калашском этносе. Как и в Нуристане, в калашских долинах работа на будущий экономический и социальный успех, по всей видимости, являлась эффективным способом направить в приемлемое русло индивидуалистические устремления, столь характерные для жителей Памиро-Гиндукуш-ского региона[21]. Здесь мы в очередной раз сталкиваемся с отличием калашей от их северных соседей кхо, которые, подобно памирцам и жителям долин Западного и Центрального Каракорума, обладают специальными общественными институтами, призванными ограни-
чивать и сдерживать (но не канализировать!) индивидуализм горца во время его пребывания в долине и занятий земледелием (Он же 2021б, 2023, 2024).

Еще одной ценностью, несомненно, входящей у калашей в число базовых, является стабильность. Она характерна для всех этносов Восточного Гиндукуша, Западного Памира и Каракорума, что связано с некоторыми общими для всего рассматриваемого ареала особенностями технологии основного хозяйственного процесса. Двухотраслевая система, включающая земледелие и мобильное ско-товодство с вертикальным кочеванием, может успешно функционировать лишь в том случае, если хозяйственная деятельность максимально согласована с природными циклами, что осуществимо только при высокой степени постоянства природных условий и действий хозяйствующего индивида, то есть при относительно стабильном состоянии системы «неживая природа – живая природа – человек»[22]. В подобных условиях достижение и сохранение такого состояния не может не восприниматься на уровне коллективного бессознательного как желанная цель. Иными словами, ценность ста-бильности неминуемо должна обрести статус ценности-вектора.

Ценность личного успеха неразрывно связана с другой, более фундаментальной ценностью – ценностью личности. Роль последней у калашей представляется нам аналогичной таковой у этносов Нуристана. Подобно нуристанцу, калашский крестьянин, как правило, вел свое хозяйство рационально и строго соблюдал запреты и предписания экологического характера, руководствуясь стремлением повысить свой личный престиж (см. выше). По-видимому, тот же стимул побуждал его контролировать выполнение подобных запретов и предписаний односельчанами[23]. Это позволяет утверждать, что в калашских селениях, как и в нуристанских, личность выступала в качестве стабилизатора социоприродных отношений, то есть именно с ней было связано поддержание системы «неживая природа – живая природа – человек» в оптимальном состоянии. Таким образом, личности в системе базовых ценностей калашей должна отводиться роль ценности-объекта[24]. У прочих ненуристанских этносов Памиро-Гиндукушского региона данную функцию выполняет ценность общественного договора (Коган 2024).

Базовой для калашей ценностью, относящейся к блоку личности, является ценность интеллектуальной автономии. Интеллектуальная автономия предполагает прежде всего возможность независимого принятия решений. Такая возможность, несомненно, необходима любому, кто стремится к достижению личного успеха. Кроме того, она жизненно важна для мобильного скотовода, который во время выпаса скота часто бывает вынужден действовать спонтанно, по ситуации. Данным обстоятельством объясняют высокую степень автономии личности у скотоводческих этносов (Goldschmidt 1971; Коган 2021а). В данной связи интересно отметить, что у калашей период выпаса и пребывания на пастбищах прочно ассоциируется, в частности, со свободными, лишенными формальностей и условностей межличностными отношениями (Parkes 1987).

Ценность интеллектуальной автономии, по всей видимости, является общей для всех этносов Памиро-Гиндукушского ареала и, следовательно, не противопоставляет, а, напротив, объединяет калашей с их соседями. То же можно сказать и о ценности частной собственности. Частное владение основными средствами производ-ства – сельскохозяйственной землей и скотом[25] – повсеместно распространено в калашских долинах. Пахотная земля нередко является здесь источником конфликтов между домохозяйствами (Parkes 1983, 1987). Как и повсюду в рассматриваемом регионе, в селениях калашей такие конфликты, периодически выливающиеся в физическое насилие, представляют собой неотъемлемую часть повседневной жизни, что, однако, не порождает попыток значительного ограничения частной собственности или тем более отказа от нее. Это четко показывает, что последняя действительно обладает для калашей немалой ценностью[26]. Примечательно, впрочем, что функционирование данного института не исключает существования некоторых видов кооперации. Так, во время выпаса скота на летних пастбищах пастухи, принадлежащие, как правило, к нескольким разным кланам, создают своеобразные кооперативные объединения (palawī), задача которых состоит в защите животных от грабительских набегов соседей, а также в поддержании размера стада, оптимального для управления и производства молочных продуктов (Parkes 1983: 124–143). Подобные объединения отмечены и у этносов Нуристана (Edelberg, Jones 1979; Nuristani 1973).

Система рангов у калашей, как и у нуристанцев, сосуществует с некоторыми явными атрибутами эгалитарного общества, в частности с акефальным политическим устройством. Противоречие в данном случае, однако, является лишь кажущимся. Подъем по ранговой лестнице мыслится как принципиально возможный и, более того, желательный для всех, обладающих землей и скотом[27]. Ранг, таким образом, функционирует не как раз и навсегда присвоенный социальный статус, а как своеобразная оценка личного успеха, достигнутого индивидом на том или ином жизненном этапе. Применительно к калашам то же самое может быть сказано и об имущественном положении, которое, как было показано выше, радикальным образом меняется в течение жизни каждого крестьянина. Высокий уровень социальной мобильности, присущий калашскому традиционному обществу, можно с полным основанием рассматривать как показатель наличия в ценностной системе калашского этноса ценности равенства возможностей. Эта ценность представляет собой одно из проявлений более фундаментальной ценности – ценности равенства. Последняя находит отражение также в упомянутой выше акефальной политической системе, для которой характерна острая конкурентная борьба за влияние, и в некоторых зафиксированных антропологами представлениях об оптимальном общественном устройстве. Своеобразной моделью такового, с точки зрения калашей, является система отношений между пастухами на летнем пастбище, одной из важнейших черт которой считают именно дух равенства (Parkes 1987).

Конкурентный и часто конфликтный характер взаимоотношений между домохозяйствами в калашской деревне не мог не вызвать к жизни потребность в механизмах урегулирования споров. Как уже говорилось, данная функция традиционно возлагалась на наиболее уважаемых людей селения – старейшин. Именно умение примирять, выступать в роли арбитров, активно способствовать выработке компромиссных решений являлось основным источником их авторитета и политического влияния (Darling 1979). Разрешение конфликтов путем достижения компромисса было жизненно важным для успешного функционирования традиционной экономики и для стабилизации социоприродных отношений: то и другое едва ли было бы возможным в ситуации непрекращающейся борьбы за ресурсы. Данный факт дает основания полагать, что в число базовых ценностей калашского этноса входит компромисс. Поскольку от продуктивности хозяйства напрямую зависит личный успех калаша, можно считать, что ценность компромисса фактически обес-печивает актуализацию ценностей блока личности, служит им сво-еобразной опорой. Здесь мы в очередной раз видим сходство калашской ценностной системы с нуристанской[28].

Важное место в ценностной системе памиро-гиндукушских этносов занимают ценности порядка и традиций. Калаши в данном отношении, несомненно, не являются исключением. Как и всюду в регионе, в калашских селениях функционирует сложная система предписаний, ограничений и табу, регламентирующих социальное и хозяйственное поведение индивида[29]. Многие из них (в частности, касающиеся времени проведения сельскохозяйственных работ, выпаса скота, пользования водой для орошения) носят ярко выраженный экологический характер и направлены в конечном итоге на стабилизацию социоприродных отношений, или, иными словами, на актуализацию ценности-вектора. Последнее при отсутствии определенного набора строгих правил, то есть порядка, едва ли было бы возможным. Хотя контроль над соблюдением этих правил, как уже говорилось, возлагался на специальный орган, главной их опорой служили вековые традиции, положительный опыт многих поколений предков.

Таким образом, есть все основания утверждать, что система базовых ценностей калашей тождественна таковой у этносов Нуристана и при этом обнаруживает некоторые немаловажные отличия от ценностной системы прочих памиро-гиндукушских этнических групп, в том числе соседних (например, кхо)[30]. Хотя последние обладают целым рядом ценностей, общих с калашами (интеллектуальная автономия, равенство, частная собственность, компромисс, порядок, традиции, стабильность), эти ценности характерны также и для нуристанцев. Данные факты можно считать надежными указаниями на принадлежность калашского этноса именно к нуристанскому суперэтносу. Вопрос о том, как такая суперэтническая характеристика соотносится с языковыми данными[31], мог бы стать темой будущих исследований. Не исключено, что подобная ситуация возникла вследствие не только сильного культурного влияния[32], но и этнической метисации. По мнению некоторых исследователей, калашские долины в прошлом могли испытать вторжение и определенный приток иммигрантов из Южного Нуристана (Йеттмар 1986; Strand 1997–2024). Интересно отметить, что самоназвание калашей (kaḷaṣa) идентично самоназванию жителей нуристанской долины Вайгал.

Что бы ни показали в будущем исследования этнической истории калашей, уже сейчас можно с уверенностью признать несостоятельной довольно распространенную точку зрения, согласно которой калашский этнос в течение многих столетий (или даже не одно тысячелетие) представлял собой изолят, а калашская культура является своеобразным реликтом, не затронутым внешним влиянием. Она, подобно культуре мусульманских дардских народов, вне всякого сомнения, сложилась в результате сложного и продолжительного межкультурного и межэтнического взаимодействия.

Литература

Йеттмар, К. 1986. Религии Гиндукуша. М.: Наука, Глав. ред. вост. лит-ры.

Коган, А. И.

2019. Некоторые проблемы изучения Памиро-Гиндукушского региона с позиций социоестественной истории. История и современность 1: 3–16. DOI: 10.30884/iis/2019.01.01.

2021а. Социоестественные аспекты формирования традиционной хозяйственной системы Памиро-Гиндукушского региона. История и современность 1: 3–27. DOI: 10.30884/iis/2021.01.01.

2021б. К вопросу о происхождении и функциях искусственного родства у народов Памиро-Гиндукушского региона. История и современность 4: 3–19. DOI: 10.30884/iis/2021.04.01.

2023. О некоторых важных особенностях взаимодействия этноса и ландшафта в Памиро-Гиндукушском регионе. История и современность 1: 3–21. DOI: 10.30884/iis/2023.01.01.

2024. Природа, хозяйство и ментальность в Памиро-Гиндукушском этнокультурном регионе: базовые характеристики триединой системы. История и современность 2: 28–47. DOI: 10.30884/iis/2024.02.02.

2025. О двух стратегиях этноландшафтной адаптации в Восточном Гиндукуше. История и современность 1: 73–96. DOI: 10.30884/iis/2025.01.04.

Кульпин, Э. С.

1996. Бифуркация Запад – Восток. Введение в социоестественную историю. М.: Московский лицей.

2014. Социоестественная история: от метода к теории, от теории к практике. Волгоград: Учитель.

Cacopardo A. M., Cacopardo A. S. 2001. Gates of Peristan. History, Religion and Society in the Hindu Kush. Rome: IsIAO.

Darling, E. G. 1979. Merit Feasting among the Kalash Kafirs of North Western Pakistan. A Thesis Submitted in Partial Fulfilment of the Requirements for the Degree of Master of Arts. Vancouver: The University of British Columbia.

Di Carlo, P. 2007. The Prun Festival of the Birir Valley, Northern Pakistan, in 2006. East and West 57(1/4): 45–100.

Edelberg, L., Jones, S. 1979. Nuristan. Graz: Akademische Druck- und Verlagsanstalt.

Fazlur-Rahman. 2007. Persistence and Transformation in the Eastern Hindu Kush: A Study of Resource Management Systems in Mehlp Valley, Chitral, North Pakistan. Sankt Augustin: Asgard-Verlag.

Goldschmidt, W. 1971. Independence as an Element in Pastoral Social Systems. Anthropological Quarterly 44(3): 132–142. DOI: 10.2307/3316934.

Morgenstierne, G. 1973. Indo-Iranian Frontier Languages. Vol. IV. The Kalasha Language. Oslo: Universitetforlaget, 1973.

Nuristani, A. Y. 1973. The Palae of Nuristan. In Rathjens, C. (Hrsg.), Vergleichende Kulturgeographie der Hochgebirge des südlichen Asien. Erdwissenschaftliche Forschung. Vol. 5. Wiesbaden: Steiner. Pp. 177–181.

Parkes, P. S. C.

1983. Alliance and Elopement: Economy, Social Order and Sexual Antagonism among the Kalasha (Kalash Kafirs) of Chitral. Thesis … Dr. Phil. Oxford: University of Oxford.

1987. Livestock Symbolism and Pastoral Ideology Among the Kafirs of the Hindu Kush. Man, New Series 22(4): 637–660.

Siiger, H. 1956. Ethnological Field-Research in Chitral, Sikkim and Assam: a preliminary report. Historisk-filologiske meddelelser 36(2): 12–33.

Strand, R. F. 1997–2024. The kalaṣa of kalaṣüm. URL: http://nuristan.
info/Nuristani/Kalasha/kalasha.html.

Topper, U. 1977. Beobachtungen zur Kultur der Kalaṣ (Hindukusch). Zeitschrift für Ethnologie 192/3: 216–296.

[1] Округ Нижний Читрал расположен на крайнем севере провинции Хайбер-Пахтунхва (в прошлом Северо-Западная пограничная провинция Пакистана). Он был образован в 2018 г. в результате раздела единого округа Читрал, в свою очередь созданного в 1972 г. на месте одноименного княжества.

[2] Дардские языки – одна из подгрупп арийской (индоиранской) ветви индо-
европейской языковой семьи. К числу дардских относится и калашский язык (калаша).

[3] Норвежский лингвист Георг Моргенстьерне, исследовавший язык калаша, отмечает влияние на последний со стороны нуристанского языка кати (Morgenstierne 1973: 188). Интересно, что опубликованный ученым список имен калашских божеств и мифологических персонажей (Ibid.: 154–158) содержит имена нуристанского происхождения.

[4] Северные районы исторической области Читрал в настоящее время большей частью входят в округ Верхний Читрал пакистанской провинции Хайбер-Пахтунхва.

[5] Первую из этих общностей можно было бы назвать нуристанской, а вторую, следуя устоявшейся традиции, – памиро-гиндукушской.

[6] Реконструкции этих систем посвящены работы (Коган 2024, 2025).

[7] Такой возможности вовсе не противоречит принадлежность языка калаша к дардской, а не нуристанской ветви арийской группы. Как известно, соотношение между языковыми и суперэтническими общностями практически всегда нетривиально. Многие, если не большинство суперэтносов объединяют носителей языков более чем одной семьи. Так, в западноевропейский суперэтнос входят этносы, говорящие как на индоевропейских (романских, германских, балтийских, ряде славянских), так и на некоторых финно-угорских языках (входящих в более крупную уральскую общность). Мусульманский суперэтнос включает носителей семитских (арабского), берберских, индоевропейских, алтайских (тюркских), северокавказских языков. Этносы индийского суперэтноса пользуются языками как индоевропейской, так и дравидийской семьи. К упомянутому выше памиро-гин-дукушскому суперэтносу относятся этносы – носители языков разных ветвей арийской группы индоевропейской семьи, языка бурушаски, чье место в генетической классификации языков мира пока остается невыясненным, а также ряда тибетских диалектов, относящихся к сино-тибетской языковой семье.

[8] Примерно такое же количество осадков выпадает в г. Буни – центре округа Верхний Читрал.

[9] Более низкие части склонов покрыты лесами из вечнозеленого дуба, более высокие – хвойными лесами. Верхняя граница леса в Южном Читрале лежит на высоте около 3200 м над уровнем моря (Parkes 1983).

[10] В Северном Читрале имеются лишь островки деградировавшего можжевелового леса на высоте около 3400 м над уровнем моря, а долины, где располагаются селения, и примыкающие к долинам участки склонов практически лишены древесной растительности (Fazlur-Rahman 2007). Для некоторых долин характерны пустынные кустарниковые формации (Ibid.).

[11] По данным исследования, из 78 семейных хозяйств Румбура 43 (то есть около 55 %) владели 0,27–0,67 га земли и еще около четверти семей имело наделы площадью более 0,67 га (Parkes 1983: 43–44).

[12] Данная цифра отличается от приведенной выше (78). Различие объясняется тем, что два домохозяйства не являются семейными и представлены одинокими мужчинами (Parkes 1983: 42).

[13] В языке калаша для этих групп имеются специальные названия: dewalatmān – богатые, богачи, barabār – середняки (букв. «уравновешенные, сбалансированные») и gharibān – бедные, бедняки.

[14] Наиболее важную роль в хозяйстве калашей играет мелкий рогатый скот, прежде всего козы (Cacopardo A. M., Cacopardo A. S. 2001; Parkes 1983; Topper 1977).

[15] Подробное описание этой системы см. в упомянутой работе П. Паркса (Parkes 1983: 93–94, 168–170, 224–242).

[16] Согласно Парксу, эта величина составляет 30–40 голов (Parkes 1983: 37).

[17] Подробнее о пирах заслуг у калашей см. работу (Darling 1979).

[18] Деревенское самоуправление у калашей осуществлялось через коллегиальные органы (советы старейшин). Влиятельность того или иного члена такого органа определялась его способностью привлечь как можно большее число сторонников, а эта способность, в свою очередь, напрямую зависела от положения на ранговой лестнице.

[19] В рамках традиционной хозяйственной системы калашей стадо, насчитывающее более 200–250 голов, чрезвычайно трудно содержать ввиду нехватки пастухов и дефицита зимних кормов. Кроме того, избыток взрослых самцов приводит к повышению смертности среди козлят: последние часто оказываются задавленными насмерть крупными животными во время содержания в стойлах в зимний период. Это, естественным образом, представляет серьезную опасность для будущего воспроизводства стада (Ibid.).

[20] Подробнее о ранге «убийцы человека» и обрядности, сопровождавшей его присвоение, см.: (Darling 1979: 87–97). Сходные обряды проводятся в честь охотника, убившего снежного барса.

[21] Подробнее о своеобразном индивидуалистическом этосе горцев Памира, Гиндукуша и Каракорума и его возможных истоках см., например: (Коган 2021а, 2023). По-видимому, некоторые его элементы были унаследованы многими памиро-гиндукушскими этническими группами от далеких предков – мигрировавших из евразийских степей индоиранских скотоводов-полукочевников.

[22] Более детально данная особенность традиционной экономики Памиро-Гиндукушского региона рассматривается нами в работах (Коган 2024, 2025).

[23] Зачисление в состав традиционного надзорного органа (roi, roiy) являлось для жителя калашской деревни предметом гордости и было возможным лишь для людей, известных своей честностью и надежностью (Darling 1979).

[24] В работе (Коган 2024) была сделана попытка уточнить введенные Э. С. Кульпиным понятия «ценность-вектор» и «ценность-объект». Последняя, согласно предложенному нами определению, характеризует то, с чем в коллективном бессознательном этнической системы связывается и на что или на кого возлагается реализация ценности-вектора.

[25] Летние горные пастбища находятся в коллективном владении жителей долины или селения, но скот, а также места его зимнего выпаса являются частной собственностью домохозяйства.

[26] Аналогичный вывод относительно ряда других памиро-гиндукушских этносов был сделан нами в работе (Коган 2023).

[27] В прошлом такая возможность, по всей видимости, исключалась для особой прослойки ремесленников (bhaira). Согласно традиционным представлениям калашей, представители этой социальной группы считались ритуально нечистыми,
а их положение было близким к положению рабов (Parkes 1983: 204–205). Численно они, однако, явно составляли меньшинство населения. Прямым аналогом калашским bhaira в нуристанском обществе являются ремесленники-бари.

[28] О роли компромисса в системе базовых ценностей нуристанцев и отличии этой роли от таковой у других памиро-гиндукушских этносов см.: (Коган 2025).

[29] О них см., например: (Darling 1979; Parkes 1983; Di Carlo 2007).

[30] Наиболее важным таким отличием является разница в ценности-объекте.

[31] Как указывалось выше, язык калаша относится к дардской, а не нуристанской подгруппе арийских языков.

[32] Последнее исходило, в частности, от непосредственных соседей калашей – восточных нуристанцев-башгали. Во многих случаях усвоение элементов баш-гальской культуры (например, некоторых религиозных культов) четко осознается калашами (Йеттмар 1986; Siiger 1956).